Неточные совпадения
Анна Андреевна. Ему всё бы
только рыбки! Я
не иначе хочу, чтоб наш дом был первый в столице
и чтоб у меня в комнате такое было амбре, чтоб нельзя было войти
и нужно бы
только этак зажмурить глаза. (Зажмуривает глаза
и нюхает.)Ах, как хорошо!
Вот
не доедем, да
и только, домой!
Городничий. Вам тоже посоветовал бы, Аммос Федорович, обратить внимание на присутственные места. У вас там в передней, куда обыкновенно являются просители, сторожа завели домашних гусей с маленькими гусенками, которые так
и шныряют под ногами. Оно, конечно, домашним хозяйством заводиться всякому похвально,
и почему ж сторожу
и не завесть его?
только, знаете, в таком месте неприлично… Я
и прежде хотел вам это заметить, но все как-то позабывал.
Анна Андреевна. После? Вот новости — после! Я
не хочу после… Мне
только одно слово: что он, полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал! Я тебе вспомню это! А все эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку; я сейчас». Вот тебе
и сейчас! Вот тебе ничего
и не узнали! А все проклятое кокетство; услышала, что почтмейстер здесь,
и давай пред зеркалом жеманиться:
и с той стороны,
и с этой стороны подойдет. Воображает, что он за ней волочится, а он просто тебе делает гримасу, когда ты отвернешься.
Хлестаков. Черт его знает, что такое,
только не жаркое. Это топор, зажаренный вместо говядины. (Ест.)Мошенники, канальи, чем они кормят!
И челюсти заболят, если съешь один такой кусок. (Ковыряет пальцем в зубах.)Подлецы! Совершенно как деревянная кора, ничем вытащить нельзя;
и зубы почернеют после этих блюд. Мошенники! (Вытирает рот салфеткой.)Больше ничего нет?
А вы — стоять на крыльце,
и ни с места!
И никого
не впускать в дом стороннего, особенно купцов! Если хоть одного из них впустите, то…
Только увидите, что идет кто-нибудь с просьбою, а хоть
и не с просьбою, да похож на такого человека, что хочет подать на меня просьбу, взашей так прямо
и толкайте! так его! хорошенько! (Показывает ногою.)Слышите? Чш… чш… (Уходит на цыпочках вслед за квартальными.)
Хлестаков. Да зачем же?.. А впрочем, тут
и чернила,
только бумаги —
не знаю… Разве на этом счете?
Хлестаков. Покорно благодарю. Я сам тоже — я
не люблю людей двуличных. Мне очень нравится ваша откровенность
и радушие,
и я бы, признаюсь, больше бы ничего
и не требовал, как
только оказывай мне преданность
и уваженье, уваженье
и преданность.
«
Не надо бы
и крылышек,
Кабы нам
только хлебушка
По полупуду в день, —
И так бы мы Русь-матушку
Ногами перемеряли!» —
Сказал угрюмый Пров.
Г-жа Простакова. Ах, мой батюшка! Да извозчики-то на что ж? Это их дело. Это таки
и наука-то
не дворянская. Дворянин
только скажи: повези меня туда, — свезут, куда изволишь. Мне поверь, батюшка, что, конечно, то вздор, чего
не знает Митрофанушка.
Тем
не менее вопрос «охранительных людей» все-таки
не прошел даром. Когда толпа окончательно двинулась по указанию Пахомыча, то несколько человек отделились
и отправились прямо на бригадирский двор. Произошел раскол. Явились так называемые «отпадшие», то есть такие прозорливцы, которых задача состояла в том, чтобы оградить свои спины от потрясений, ожидающихся в будущем. «Отпадшие» пришли на бригадирский двор, но сказать ничего
не сказали, а
только потоптались на месте, чтобы засвидетельствовать.
Ибо желать следует
только того, что к достижению возможно; ежели же будешь желать недостижимого, как, например, укрощения стихий, прекращения течения времени
и подобного, то сим градоначальническую власть
не токмо
не возвысишь, а наипаче сконфузишь.
Один
только раз он выражается так:"Много было от него порчи женам
и девам глуповским",
и этим как будто дает понять, что,
и по его мнению, все-таки было бы лучше, если б порчи
не было.
Даже спал
только одним глазом, что приводило в немалое смущение его жену, которая, несмотря на двадцатипятилетнее сожительство,
не могла без содрогания видеть его другое, недремлющее, совершенно круглое
и любопытно на нее устремленное око.
Если глуповцы с твердостию переносили бедствия самые ужасные, если они
и после того продолжали жить, то они обязаны были этим
только тому, что вообще всякое бедствие представлялось им чем-то совершенно от них
не зависящим, а потому
и неотвратимым.
Узнал бригадир, что Митька затеял бунтовство,
и вдвое против прежнего огорчился. Бунтовщика заковали
и увели на съезжую. Как полоумная, бросилась Аленка на бригадирский двор, но путного ничего выговорить
не могла, а
только рвала на себе сарафан
и безобразно кричала...
Дети, которые при рождении оказываются
не обещающими быть твердыми в бедствиях, умерщвляются; люди крайне престарелые
и негодные для работ тоже могут быть умерщвляемы, но
только в таком случае, если, по соображениям околоточных надзирателей, в общей экономии наличных сил города чувствуется излишек.
Наконец он
не выдержал. В одну темную ночь, когда
не только будочники, но
и собаки спали, он вышел, крадучись, на улицу
и во множестве разбросал листочки, на которых был написан первый, сочиненный им для Глупова, закон.
И хотя он понимал, что этот путь распубликования законов весьма предосудителен, но долго сдерживаемая страсть к законодательству так громко вопияла об удовлетворении, что перед голосом ее умолкли даже доводы благоразумия.
Тут
только понял Грустилов, в чем дело, но так как душа его закоснела в идолопоклонстве, то слово истины, конечно,
не могло сразу проникнуть в нее. Он даже заподозрил в первую минуту, что под маской скрывается юродивая Аксиньюшка, та самая, которая, еще при Фердыщенке, предсказала большой глуповский пожар
и которая во время отпадения глуповцев в идолопоклонстве одна осталась верною истинному богу.
Когда человек
и без законов имеет возможность делать все, что угодно, то странно подозревать его в честолюбии за такое действие, которое
не только не распространяет, но именно ограничивает эту возможность.
А потому советуем
и приказываем: водку кушать
только перед обедом, но
и то из малой рюмки; в прочее же время безопасно кушать пиво, которое ныне в весьма превосходном качестве
и не весьма дорогих цен из заводов 1-й гильдии купца Семена Козыря отпущается".
Он
не был ни технолог, ни инженер; но он был твердой души прохвост, а это тоже своего рода сила, обладая которою можно покорить мир. Он ничего
не знал ни о процессе образования рек, ни о законах, по которому они текут вниз, а
не вверх, но был убежден, что стоит
только указать: от сих мест до сих —
и на протяжении отмеренного пространства наверное возникнет материк, а затем по-прежнему,
и направо
и налево, будет продолжать течь река.
Изложив таким манером нечто в свое извинение,
не могу
не присовокупить, что родной наш город Глупов, производя обширную торговлю квасом, печенкой
и вареными яйцами, имеет три реки
и, в согласность древнему Риму, на семи горах построен, на коих в гололедицу великое множество экипажей ломается
и столь же бесчисленно лошадей побивается. Разница в том
только состоит, что в Риме сияло нечестие, а у нас — благочестие, Рим заражало буйство, а нас — кротость, в Риме бушевала подлая чернь, а у нас — начальники.
Что из него должен во всяком случае образоваться законодатель, — в этом никто
не сомневался; вопрос заключался
только в том, какого сорта выйдет этот законодатель, то есть напомнит ли он собой глубокомыслие
и административную прозорливость Ликурга или просто будет тверд, как Дракон.
Из всех этих слов народ понимал
только: «известно»
и «наконец нашли».
И когда грамотеи выкрикивали эти слова, то народ снимал шапки, вздыхал
и крестился. Ясно, что в этом
не только не было бунта, а скорее исполнение предначертаний начальства. Народ, доведенный до вздыхания, — какого еще идеала можно требовать!
Не только спокойствие, но даже самое счастье казалось обидным
и унизительным в виду этого прохвоста, который единолично сокрушил целую массу мыслящих существ.
Только тогда Бородавкин спохватился
и понял, что шел слишком быстрыми шагами
и совсем
не туда, куда идти следует. Начав собирать дани, он с удивлением
и негодованием увидел, что дворы пусты
и что если встречались кой-где куры, то
и те были тощие от бескормицы. Но, по обыкновению, он обсудил этот факт
не прямо, а с своей собственной оригинальной точки зрения, то есть увидел в нем бунт, произведенный на сей раз уже
не невежеством, а излишеством просвещения.
Издатель позволяет себе думать, что изложенные в этом документе мысли
не только свидетельствуют, что в то отдаленное время уже встречались люди, обладавшие правильным взглядом на вещи, но могут даже
и теперь служить руководством при осуществлении подобного рода предприятий.
Почувствовавши себя на воле, глуповцы с какой-то яростью устремились по той покатости, которая очутилась под их ногами. Сейчас же они вздумали строить башню, с таким расчетом, чтоб верхний ее конец непременно упирался в небеса. Но так как архитекторов у них
не было, а плотники были неученые
и не всегда трезвые, то довели башню до половины
и бросили,
и только, быть может, благодаря этому обстоятельству избежали смешения языков.
Во всяком случае, в видах предотвращения злонамеренных толкований, издатель считает долгом оговориться, что весь его труд в настоящем случае заключается
только в том, что он исправил тяжелый
и устарелый слог «Летописца»
и имел надлежащий надзор за орфографией, нимало
не касаясь самого содержания летописи. С первой минуты до последней издателя
не покидал грозный образ Михаила Петровича Погодина,
и это одно уже может служить ручательством, с каким почтительным трепетом он относился к своей задаче.
Толпе этот ответ
не понравился, да
и вообще она ожидала
не того. Ей казалось, что Грустилов, как
только приведут к нему Линкина, разорвет его пополам —
и дело с концом. А он вместо того разговаривает! Поэтому, едва градоначальник разинул рот, чтоб предложить второй вопросный пункт, как толпа загудела...
— Но я
только того
и хотел, чтобы застать вас одну, — начал он,
не садясь
и не глядя на нее, чтобы
не потерять смелости.
— Ах, с Бузулуковым была история — прелесть! — закричал Петрицкий. — Ведь его страсть — балы,
и он ни одного придворного бала
не пропускает. Отправился он на большой бал в новой каске. Ты видел новые каски? Очень хороши, легче.
Только стоит он… Нет, ты слушай.
Ему бы смешно показалось, если б ему сказали, что он
не получит места с тем жалованьем, которое ему нужно, тем более, что он
и не требовал чего-нибудь чрезвычайного; он хотел
только того, что получали его сверстники, а исполнять такого рода должность мог он
не хуже всякого другого.
— Вполне ли они известны? — с тонкою улыбкой вмешался Сергей Иванович. — Теперь признано, что настоящее образование может быть
только чисто классическое; но мы видим ожесточенные споры той
и другой стороны,
и нельзя отрицать, чтоб
и противный лагерь
не имел сильных доводов в свою пользу.
Несмотря на то, что снаружи еще доделывали карнизы
и в нижнем этаже красили, в верхнем уже почти всё было отделано. Пройдя по широкой чугунной лестнице на площадку, они вошли в первую большую комнату. Стены были оштукатурены под мрамор, огромные цельные окна были уже вставлены,
только паркетный пол был еще
не кончен,
и столяры, строгавшие поднятый квадрат, оставили работу, чтобы, сняв тесемки, придерживавшие их волоса, поздороваться с господами.
Левин отдал косу Титу
и с мужиками, пошедшими к кафтанам за хлебом, чрез слегка побрызганные дождем ряды длинного скошенного пространства пошел к лошади. Тут
только он понял, что
не угадал погоду,
и дождь мочил его сено.
Княгиня Бетси,
не дождавшись конца последнего акта, уехала из театра.
Только что успела она войти в свою уборную, обсыпать свое длинное бледное лицо пудрой, стереть ее, оправиться
и приказать чай в большой гостиной, как уж одна за другою стали подъезжать кареты к ее огромному дому на Большой Морской. Гости выходили на широкий подъезд,
и тучный швейцар, читающий по утрам, для назидания прохожих, за стеклянною дверью газеты, беззвучно отворял эту огромную дверь, пропуская мимо себя приезжавших.
Сработано было чрезвычайно много на сорок два человека. Весь большой луг, который кашивали два дня при барщине в тридцать кос, был уже скошен. Нескошенными оставались углы с короткими рядами. Но Левину хотелось как можно больше скосить в этот день,
и досадно было на солнце, которое так скоро спускалось. Он
не чувствовал никакой усталости; ему
только хотелось еще
и еще поскорее
и как можно больше сработать.
Она сказала с ним несколько слов, даже спокойно улыбнулась на его шутку о выборах, которые он назвал «наш парламент». (Надо было улыбнуться, чтобы показать, что она поняла шутку.) Но тотчас же она отвернулась к княгине Марье Борисовне
и ни разу
не взглянула на него, пока он
не встал прощаясь; тут она посмотрела на него, но, очевидно,
только потому, что неучтиво
не смотреть на человека, когда он кланяется.
Она поехала в игрушечную лавку, накупила игрушек
и обдумала план действий. Она приедет рано утром, в 8 часов, когда Алексей Александрович еще, верно,
не вставал. Она будет иметь в руках деньги, которые даст швейцару
и лакею, с тем чтоб они пустили ее,
и,
не поднимая вуаля, скажет, что она от крестного отца Сережи приехала поздравить
и что ей поручено поставить игрушки у кровати сына. Она
не приготовила
только тех слов, которые она скажет сыну. Сколько она ни думала об этом, она ничего
не могла придумать.
На шестой день были назначены губернские выборы. Залы большие
и малые были полны дворян в разных мундирах. Многие приехали
только к этому дню. Давно
не видавшиеся знакомые, кто из Крыма, кто из Петербурга, кто из-за границы, встречались в залах. У губернского стола, под портретом Государя, шли прения.
То напряженное состояние, которое ее мучало сначала,
не только возобновилось, но усилилось
и дошло до того, что она боялась, что всякую минуту порвется в ней что-то слишком натянутое.
На второй месяц муж бросил ее
и на восторженные ее уверения в нежности отвечал
только насмешкой
и даже враждебностью, которую люди, знавшие
и доброе сердце графа
и не видевшие никаких недостатков в восторженной Лидии, никак
не могли объяснить себе.
Писать
и входить в сношения с мужем ей было мучительно
и подумать: она могла быть спокойна,
только когда
не думала о муже.
Либеральная партия говорила или, лучше, подразумевала, что религия есть
только узда для варварской части населения,
и действительно, Степан Аркадьич
не мог вынести без боли в ногах даже короткого молебна
и не мог понять, к чему все эти страшные
и высокопарные слова о том свете, когда
и на этом жить было бы очень весело.
Машкин Верх скосили, доделали последние ряды, надели кафтаны
и весело пошли к дому. Левин сел на лошадь
и, с сожалением простившись с мужиками, поехал домой. С горы он оглянулся; их
не видно было в поднимавшемся из низу тумане; были слышны
только веселые грубые голоса, хохот
и звук сталкивающихся кос.
И Левина поразило то спокойное, унылое недоверие, с которым дети слушали эти слова матери. Они
только были огорчены тем, что прекращена их занимательная игра,
и не верили ни слову из того, что говорила мать. Они
и не могли верить, потому что
не могли себе представить всего объема того, чем они пользуются,
и потому
не могли представить себе, что то, что они разрушают, есть то самое, чем они живут.
Получив письмо Свияжского с приглашением на охоту, Левин тотчас же подумал об этом, но, несмотря на это, решил, что такие виды на него Свияжского есть
только его ни на чем
не основанное предположение,
и потому он всё-таки поедет. Кроме того, в глубине души ему хотелось испытать себя, примериться опять к этой девушке. Домашняя же жизнь Свияжских была в высшей степени приятна,
и сам Свияжский, самый лучший тип земского деятеля, какой
только знал Левин, был для Левина всегда чрезвычайно интересен.
Кроме того, этот вопрос со стороны Левина был
не совсем добросовестен. Хозяйка зa чаем
только что говорила ему, что они нынче летом приглашали из Москвы Немца, знатока бухгалтерии, который за пятьсот рублей вознаграждения учел их хозяйство
и нашел, что оно приносит убытка 3000 с чем-то рублей. Она
не помнила именно сколько, но, кажется, Немец высчитал до четверти копейки.