Неточные совпадения
Несмотря на то что в описываемое нами время — а именно в ноябре 1758 года —
не было ни юрких репортеров, ни ловких интервьюеров, ни уличных газетных листов, подхватывающих каждое сенсационное происшествие
и трубящих о нем на тысячу ладов, слух о загадочной смерти молодой красавицы княжны, при необычайной, полной таинственности обстановке, пронесся, повторяем, с быстротою электричества, о котором тогда имели очень смутное понятие,
не только по великосветским гостиным Петербурга, принадлежавшим к той высшей придворной сфере, в которой вращалась покойная, но даже по отдаленным окраинам тогдашнего Петербурга, обитатели которых узнали имя княжны
только по поводу ее более чем странной кончины.
Слезы, частью искренние, частью притворные, были делом всех
не только живущих во дворце, но
и более или менее близких к его сферам в описываемые нами дни.
Действительно, его дед в половине XII века был конюхом герцога Якова III Курляндского. Сына этого конюха называли Карлом. Он родился в феврале 1653 года. Уже этот Бирон сделал сравнительно со своим происхождением значительную карьеру. Он изучил охоту
и занимал впоследствии довольно видную должность в герцогском ведомстве. Этим он был поставлен в возможность
не только вести обеспеченную жизнь, но
и открыть своим сыновьям перспективу на такую карьеру, которая была гораздо блестящее той, которую он сделал сам.
После того как Эрнст-Иоганн стал герцогом Курляндии, герцог Бирон прислал в Россию кавалера своего маленького двора с поздравлением своего родственника. Подкупами
и интригами русский двор довел дело до того, что в 1737 году, когда вымер род Кетлера, курляндские дворяне сочли за честь избрать в герцоги того, которого они десять лет тому назад
не пожелали признать даже
только равным себе.
Себялюбивый
и черствый, он
не думал в это время об императрице,
не только как о женщине, но даже как о друге
и благодетельнице.
Миних в первую минуту был поражен. Он подумал, что ему изменили,
и готов был уже броситься к ногам Бирона
и сознаться во всем. К счастью, это первое впечатление миновало, он сдержался
и решил выждать,
не скажет ли регент чего-нибудь еще, из чего можно будет заключить, что он знает или догадывается о судьбе, готовящейся ему. Но Бирон переменил разговор
и более
не возвращался к заданному Миниху вопросу, видимо сделанному для того
только, чтобы что-нибудь сказать.
Его брат Эрнст Бирон стал властным
и грозным временщиком у русского престола. Получив его приглашение, братья
не задумались оставить Польшу
и в том же 1730 году прибыли в Россию, где старший, Карл, из польских подполковников был переименован в русские генерал-майоры, а младший, Густав, капитан панцирных войск польской республики, сделан 1 ноября майором
только что учрежденной лейб-гвардии Измайловского полка.
— Он должен годиться! Это единственное возможное поприще для такой разнузданной натуры, как его, которая
не признает никакой узды
и каждую обязанность считает тяжелым ярмом, которое старается сбросить. Сдержать его может
только железная дисциплина, которой он волей-неволей должен будет подчиняться на службе.
Года уже
не только притупили боль разлуки, но даже в сердце цесаревны уже давно властвовал другой,
и властвовал сильнее, чем Шубин, но все же воспоминание о видном красавце, теперь несчастном колоднике, нет-нет, да приходило в голову Елизаветы Петровны,
и жгучая боль первых дней разлуки нет-нет, да кольнет ее сердце.
Что был за человек Григорий Яковлевич Розум, долго ли жил
и чем занимался в свободное от походов время — неизвестно. Несомненно
только, что в описываемое нами время в живых его уже
не было. У Натальи Демьяновны было три сына: Данила, Алексей
и Кирилла
и три дочери: Агафья, Анна
и Вера.
— Нет, уже меня за немца замуж
не выдать…
Не только за доморощенного, но даже
и за настоящего… Немало немецких принцев на меня зарились, все ни с чем отъехали. Чай, тебе это хорошо известно.
— Знаю, уж ли
не знаю, на ласку-то меня
и взять,
только не на притворную… Тяжело, а делать нечего…
И зачем
только я вам понадобилась…
— За деньгами дело
не станет… Деньги будут… — уверенно сказал маркиз. — Я на этих днях постараюсь увидеть цесаревну
и поговорю с ней, но
только наедине, чего мне до сих пор, к сожалению,
не удавалось.
Он сумел, однако, скрыть свою тревогу с искусством тонкого дипломата, но по приезде домой тотчас послал за Лестоком. Напрасно прождал он его всю ночь,
не смыкая глаз. Врач цесаревны явился
только на следующий день
и рассказал со слов Екатерины Петровны содержание вчерашнего разговора. Маркиз понял всю опасность своего положения. Правительница знала
и была настороже.
«Мы нисколько
не сомневаемся, любезный брат
и истинный друг, — говорила в письме царица, — что ваше величество, в силу дружеских чувств, питаемых вами к августейшим нашим предкам,
не только примете с удовольствием известие об этом благоприятном
и благополучном для империи нашей перевороте, но что вы разделите наши намерения
и желания во всем, что может послужить к постоянному
и нерушимому сохранению
и вящему упрочению дружбы, существующей между обоими нашими дворами.
Несмотря на петербургский случай своего старшего сына, Наталья Демьяновна продолжала слыть между соседями
только Розумихой
и по-прежнему содержала в Лемешах корчму, что, впрочем, в Малороссии
не имело унизительного значения. Захваченная врасплох, она
не хотела верить словам офицера
и отвечала ему...
Многие серьезно качали головой
и только потому
не высказывали вслух свое неодобрение, что считали девушку временной гостьей, которая исчезнет из их кружка так же быстро, как
и появилась.
Станислава начала с того, что, презирая
и здесь принятые приличия, постаралась поставить свой дом на соответствующую ее вкусам ногу
и стала самым безумным образом проматывать свое небольшое приданое. Напрасно просил
и уговаривал муж — она ничего
не хотела слышать. Долг, общественное мнение, предметы, священные в его глазах, в ней возбудили
только насмешки. Его странные, по ее мнению, понятия о чести
и приличии заставляли ее
только пожимать плечами.
— Ничего, потому что я
и не заикалась ему об этом. Он, разумеется, спросил бы меня, почему же ему нельзя видеться с родной матерью, а на такой вопрос может ответить
только отец.
— Вот этого-то я
и боялась, а потому, как
только узнала всю историю,
не теряя ни минуты, известила вас. Что же теперь делать?
—
Не он один виноват в этом, — сказала она. — Я тоже строго веду свою девочку, но тем
не менее она знает, что у нее есть мать
и что она дорога ей. Осип же
не может сказать того же о своем отце, он знает вас
только со стороны строгости
и неприступности, если бы он подозревал, что в глубине души вы обожаете его…
— Если
только не поздно! Тогда она сумела сделать отца глухим
и слепым — теперь, наверное, она овладела уже сыном…
Вопросы
и ответы с обеих сторон были одинаково сдержанны
и коротки. Сын привык к этой строго военной манере даже в разговорах с отцом, потому что тот
не терпел лишних слов, ни колебанья, ни уклоненья в ответах.
И сегодня Иван Осипович держался того же тона: он должен был скрыть от неопытного глаза сына свое мучительное волнение. Сын, в самом деле, видел
только серьезное, неподвижно-спокойное лицо, слышал в голосе
только холодную строгость.
— Отец, этого ты
не можешь
и не должен мне приказывать! — горячо возразил он. — Она мне мать, которую я наконец нашел
и которая одна в целом свете любит меня. Я
не позволю отнять ее у меня так, как ее отняли у меня раньше. Я
не позволю принудить себя ненавидеть ее
только потому, что ты ее ненавидишь! Грози, наказывай, делай что хочешь, но на этот раз я
не буду повиноваться, я
не хочу повиноваться.
— Твоя мать покинет Россию, как
только убедится, что ты
и впредь будешь оставаться вдали от нее, — отвечал он на этот раз без всякой жесткости в голосе, но совершенно твердо. — Ты можешь писать ей; я позволяю переписку с известными ограничениями, но личные встречи я
не могу
и не должен допускать.
— Позволь мне
не быть военным, отец! Я
не люблю дела, которому ты меня посвятил,
и никогда
не полюблю его. Если до сих пор я покорялся твоей воле, то лишь с отвращением, с затаенным гневом; я чувствовал себя безгранично несчастным,
только не смел признаться тебе в этом.
— Я полагал, что военная служба вовсе
не каторга, что быть военным — это честь! — резко ответил он. — Хорошо, нечего сказать, что мне приходится напоминать об этом родному сыну. Свобода, свет, жизнь! Уж
не думаешь ли ты, что в шестнадцать лет имеешь право очертя голову броситься в водоворот жизни
и упиваться всеми ее благами? Для тебя эта именно свобода была бы
только распущенностью, твоей погибелью.
— Что так пугает тебя в этой мысли? Ведь ты
только пойдешь за матерью, которая безгранично тебя любит
и с той минуты будет жить исключительно тобой. Ты часто жаловался мне, что ненавидишь военную службу, к которой тебя принуждают, что с ума сходишь от тоски по свободе; если ты вернешься к отцу, выбора уже
не будет: отец неумолимо будет держать тебя в оковах; он
не освободил бы тебя, даже если бы знал, что ты умрешь от горя.
Назначенные отцом сыну два часа миновали. Разговор между тремя собеседниками еще продолжался, но все чаще
и чаще стал обрываться
не только на полуфразе, но
и на полуслове. Напряженное состояние духа собеседников достигло высшей степени. Его совершенно неожиданно разрешил Иван Осипович.
От женщин
не отставали
и мужчины. Немедленно по воцарении Елизаветы Петровны образовались партии,
только и думавшие о том, как бы одна другую низвергнуть. Вражда их забавляла государыню,
и часто пересказами старалась она еще более возбуждать противников друг перед другом.
Депутатам, разумеется, дали почувствовать, кого им готовили в начальники, но до окончательного избрания было еще далеко. Находили ли Кирилла Григорьевича слишком юным, он ли
не желал оторваться сейчас же по приезде от столичной жизни, решить трудно, но дело в том, что Лизогуб, Ханенко
и Гудович сидели у моря
и ждали погоды, а будущий гетман тем временем
только и думал о праздниках.
Как ни странно, конечно, теперь назначение в президенты двадцатидвухлетнего юноши, едва выпустившего из рук указку, за которую он поздно ухватился, однако это объясняется
не только исключительным положением графа Алексея Григорьевича при дворе, но еще тем полным отсутствием людей образованных
и способных, которые отличились, особенно в начале царствования Елизаветы Петровны.
Старые казаки
только, вздыхая, покачивали головами
и чуяли, что настали другие времена, что прошла невозвратно пора Сагайдачного
и Хмельницкого, при избрании которых
и на ум никому
не приходили все эти процессии, возвышения, обтянутые сукном,
и богатые кареты, заложенные цугом, те простые, но веселые времена, когда громада казаков собиралась на площади
и шапками забрасывала любимого избранника.
Государыня, вследствие этой последней проделки, переехала в Царское Село, куда запрещено было следовать Бекетову. Несчастный Никита Афанасьевич остался с Елагиным
и заболел горячкой, от которой чуть
не умер. В бреду он постоянно говорил об императрице, которая, видимо, занимала все его мысли. Как
только он оправился, его удалили от двора. Шуваловы торжествовали.
Кирилл Григорьевич между тем, несмотря на беспредельную, почти сыновнюю привязанность к брату, был в весьма хороших
и даже близких отношениях
не только с Иваном Ивановичем Шуваловым, но даже с графом Михаилом Илларионовичем Воронцовым.
Граф Кирилл Григорьевич был тоже охотник полакомиться. Его праздники, балы
и банкеты
не уступали праздникам его старшего брата, но, кроме того, утонченные блюда, приготовленные французскими поварами,
и вкусные особливые рыбки предлагались всем, а
не одним
только избранным
и знакомым приятелям. У Кирилла Григорьевича был всегда открытый стол, куда могли являться
и званые
и незваные.
На самом же деле Ахенский конгресс
не решил ни одного из вопросов, волновавших тогда Европу. Вражда между Пруссией
и Австрией
не ослабевала,
и обе державы
только выжидали случая померить свои силы на поле битвы. Это было, скорее, перемирие, чем что-либо другое. Верный преданиям Петра Великого
и своего недруга Остермана, Бестужев с самого начала царствования Елизаветы Петровны держался, как мы знаем, союза с Австрией.
Австрийский посол граф Эстергази, некогда лучший друг канцлера, стал требовать
не только исполнения договора, но еще
и того, чтобы Россия всеми своими силами помогала Марии-Терезии. Скоро понял он, что от Бестужева ожидать ему нечего, перешел на сторону Шувалова
и Воронцова
и из приятеля сделался злейшим врагом канцлера. Барона Черкасова, доброго помощника
и советника,
не было уже в живых. На стороне Бестужева оставалась одна великая княгиня, но в настоящем ее положении она могла мало принести ему пользы.
Сэр Ганбюри Вильямс торжествовал. Но торжество это продолжалось
только сутки. На другой день от самого Бестужева он узнал, что Россия присоединилась к конвенции, заключенной в Марселе между Австрией
и Францией. Союз с Англией делался, таким образом, одной пустой формальностью. Бестужев уже
не в силах был бороться с ежедневно усиливавшейся партией Шуваловых.
Не только в Петербурге, но
и вообще во всей России немцы лишились своих мест
и в канцеляриях
и в войсках.
Были, конечно, места в России, где петербургские
и московские придворные передряги
не только не производили никакого впечатления, но даже
и не были известны, так что
и освобождение от немецкого нашествия чувствовалось в очень малой степени или даже совершенно
не чувствовалось.
Иван Осипович, вернувшись к месту своего служения, весь отдался своим обязанностям,
и хотя
и прежде
не был человеком очень общительным, но с роковой поездки в Зиновьево уже совершенно удалился от общества
и даже со своими товарищами по службе сохранил
только деловые отношения.
Дом перестал быть для них загадкой. Он потерял половину интереса. Девочки перестали заглядывать в окна. Это
не только детское, но общечеловеческое свойство — все незнакомое, неизвестное
и неразгаданное имеет для людей свою прелесть, начиная с заморских земель
и кончая женщиной.
На другой же день начали постройку этой беседки-тюрьмы под наблюдением самого князя, ничуть даже
не спешившего ее окончанием. Несчастные любовники между тем, в ожидании исполнения над ними сурового приговора, томились в сыром подвале на хлебе
и на воде, которые им подавали через проделанное отверстие таких размеров, что в него можно было
только просунуть руку с кувшином воды
и краюхою черного хлеба.
Притом, молодость всегда сказывается,
и смерть родителей редко заставляет умолкать требования сердца, особенно у светских людей, легко относящихся
не только к чужой, но
и к своей собственной жизни.
Это состояние
не только было состоянием княгини Вассы Семеновны, княжны Людмилы
и Татьяны, каждой по-своему заинтересованной в полученном известии о приезде молодого владельца Лугового, но именно состоянием всего княжеского дома
и многочисленной княжеской дворни.
Одной из первых получила это приглашение княгиня Васса Семеновна Полторацкая. На адресованном ей конверте была приписка: «с дочерью». Эта приписка появилась на конверте вследствие доклада, сделанного управителем, о том, что у княгини Полторацкой, ближайшей соседки Луговой, есть красавица дочь. Княгиню Вассу Семеновну она
не только сильно польстила, но
и укрепила питаемые ее сердцем надежды.
Таня с некоторых
только пор, а именно со времени начавшихся в Зиновьеве надежд на молодого князя Лугового, стала титуловать свою молодую госпожу, особенно как-то подчеркивая этот титул. Княжна Людмила Васильевна запрещала ей это,
и Таня подчинялась в обыкновенные дни
и звала ее просто Людмила Васильевна, но когда бывали гости
и несколько дней после их визитов Татьяна, будучи в дурном расположении духа, умышленно
не исполняла просьбу своей госпожи
и каждую минуту звала ее «ваше сиятельство».
Незадолго перед разнесшимся слухом о предстоящем приезде в свое имение князя Лугового тишь, гладь
и Божья благодать жизни Зиновьева нарушило одно происшествие, сильно взволновавшее
не только всю зиновьевскую дворню, но
и самою княгиню Вассу Семеновну Полторацкую.
— Этого сказать
не сумею… Но
только худ очень,
и к работе его ни к какой
не приспособишь…