Неточные совпадения
И то льстило Патапу Максимычу, что после родителя был он попечителем городецкой часовни, да
не таким, что
только по книгам значатся, для видимости полиции, а «истовым», коренным.
— Кину, батюшка Патап Максимыч, кину, беспременно кину, — стал уверять зятя Никифор. — Зарок дам…
Не оставь
только меня своей милостью. Чего ведь я
не натерпелся —
и холодно…
и голодно…
Это была из себя больно некрасивая, рябая, неуклюжая как ступа, зато здоровенная девка, работала за четверых
и ни о чем другом
не помышляла,
только бы сытно пообедать да вечером, поужинав вплотную, выспаться хорошенько.
У Бояркиных по пятницам сходились, у Московкиной по вторникам,
только не кажду неделю; а в нашей обители, как
и при вас бывало, — по четвергам.
Только матушка Манефа с той поры, как вы уехали, все грозит разогнать наши беседы
и келарню по вечерам запирать, чтобы
не смели, говорит, собираться девицы из чужих обителей.
Ну, при ней, известно дело, все чинно да пристойно: стихиры запоем,
и ни едина девица
не улыбнется, а
только за дверь матушка, дым коромыслом.
— Да все из-за этого австрийского священства! — сказала Фленушка. — Мы, видишь ты, задумали принимать, а Глафирины
не приемлют, Игнатьевы тоже
не приемлют. Ну
и разорвались во всем: друг с дружкой
не видятся, общения
не имеют, клянут друг друга. Намедни Клеопатра от Жжениных к Глафириным пришла, да как сцепится с кривой Измарагдой; бранились, бранились, да вповолочку! Такая теперь промеж обителей злоба, что смех
и горе. Да ведь это одни
только матери сварятся, мы-то потихоньку видаемся.
«Ну-ка, Данило Тихоныч, погляди на мое житье-бытье, — продолжал раздумывать сам с собой Патап Максимыч. — Спознай мою силу над «моими» деревнями
и не моги забирать себе в голову, что честь мне великую делаешь, сватая за сына Настю. Нет, сватушка дорогой, сами
не хуже кого другого, даром что
не пишемся почетными гражданами
и купцами первой гильдии, а
только государственными крестьянами».
— Справится ли она, Максимыч? — молвила Аксинья Захаровна. — Мастерица-то мастерица, да прихварывает, силы у ней против прежнего вполовину нет. Как в последний раз гостила у нас, повозится-повозится у печи, да
и приляжет на лавочке. Скажешь: «Полно, кумушка,
не утруждайся», —
не слушается. Насчет стряпни с ней сладить никак невозможно:
только приехала,
и за стряпню,
и хоть самой неможется, стряпка к печи
не смей подходить.
— Коли дома есть, так
и ладно.
Только смотри у меня, чтобы
не было в чем недостачи.
Не осрами, — сказал Патап Максимыч. —
Не то, знаешь меня, — гости со двора, а я за расправу.
— Знамо,
не сама пойдешь, — спокойно отвечал Патап Максимыч. — Отец с матерью вживе — выдадут.
Не век же тебе в девках сидеть… Вам с Паранькой
не хлеб-соль родительскую отрабатывать, — засиживаться нечего. Эка, подумаешь, девичье-то дело какое, — прибавил он, обращаясь к жене
и к матери Манефе, — у самой
только и на уме, как бы замуж, а на речах: «
не хочу» да «
не пойду».
Фленушка пошла из горницы, следом за ней Параша. Настя осталась. Как в воду опущенная, молча сидела она у окна,
не слушая разговоров про сиротские дворы
и бедные обители. Отцовские речи про жениха глубоко запали ей на сердце. Теперь знала она, что Патап Максимыч в самом деле задумал выдать ее за кого-то незнаемого. Каждое слово отцовское как ножом ее по сердцу резало.
Только о том теперь
и думает Настя, как бы избыть грозящую беду.
— Поклонись, Флена Васильевна, — сказал Алексей, с жаром схватив ее за руку. — Сам я ночи
не сплю, сам от еды отбился,
только и думы, что про ее красоту неописанную.
— Да ты белены объелся али спьяну мелешь, сам
не знаешь что? — сказала Фленушка. — Да как ты
только подумать мог, что я тебя обманываю?.. Ах ты, бесстыжая твоя рожа!.. За него хлопочут, а от него вот благодарность какая!.. Так ты думаешь, что
и Настя облыжные речи говорила… А?..
— Только-то? — сказала Фленушка
и залилась громким хохотом. — Ну, этих пиров
не бойся, молодец. Рукобитью на них
не бывать! Пусть их теперь праздничают, — а лето придет, мы запразднуем: тогда на нашей улице праздник будет… Слушай: брагу для гостей
не доварят, я тебя сведу с Настасьей. Как от самой от нее услышишь те же речи, что я переносила, поверишь тогда?.. А?..
— Ах, Фленушка, Фленушка…
и хотелось бы верить, да
не верится, — отирая слезы, сказала Настя. — Вон тятенька-то как осерчал, как я по твоему наученью свысока поговорила с ним.
Не вышло ничего, осерчал
только пуще…
— А ты вот что скажи ему, чтобы дело поправить, — говорила Фленушка. —
Только слез у тебя
и следов чтобы
не было… Коли сам
не зачнет говорить, сама зачинай, пригрози ему, да
не черной рясой,
не иночеством…
— Сначала речь про кельи поведи,
не заметил бы, что мысли меняешь.
Не то твоим словам веры
не будет, — говорила Фленушка. — Скажи: если, мол, ты меня в обитель
не пустишь, я, мол, себя
не пожалею: либо руки на себя наложу, либо какого ни на есть парня возьму в полюбовники да «уходом» за него
и уйду… Увидишь, какой тихонький после твоих речей будет…
Только ты скрепи себя, что б он ни делал. Неровно
и ударит:
не робей, смело говори да строго, свысока.
— Так
и отцу говори, — молвила Фленушка, одобрительно покачивая головою. — Этими самыми словами
и говори, да опричь того, «уходом» пугни его. Больно ведь
не любят эти тысячники, как им дочери такие слова выговаривают… Спесивы, горды они…
Только ты
не кипятись, тихим словом говори. Но смело
и строго… Как раз проймешь, струсит… Увидишь.
—
Не надо мне, тятенька, подарков твоих, — сухо ответила Настя. —
И без того много довольна.
Не дари меня,
только не отнимай воли девичьей.
— Верю, тятя, — молвила Настя. —
Только вот что скажи ты мне: где ж у него был разум, как он сватал меня?
Не видавши ни разу, — ведь
не знает же он, какова я из себя, пригожа али нет, —
не слыхавши речей моих, —
не знает, разумна я али дура какая-нибудь. Знает одно, что у богатого отца молодые дочери есть, ну
и давай свататься. Сам, тятя, посуди, можно ли мне от такого мужа счастья ждать?
— Как отцу сказано, так
и сделаем, — «уходом», — отвечала Фленушка. — Это уж моих рук дело, слушайся
только меня да
не мешай. Ты вот что делай: приедет жених,
не прячься,
не бегай, говори с ним, как водится, да словечко как-нибудь
и вверни, что я, мол, в скитах выросла, из детства, мол, желание возымела Богу послужить, черну рясу надеть… А потом просись у отца на лето к нам в обитель гостить,
не то матушку Манефу упроси, чтоб она оставила у вас меня. Это еще лучше будет.
— Боязно, Фленушка, — молвила Настя. — Сердце так
и замрет,
только про это я вздумаю. Нет, лучше выберу я времечко, как тятенька ласков до меня будет, повалюсь ему в ноги, покаюсь во всем, стану просить, чтоб выдал меня за Алешу… Тятя добрый, пожалеет,
не стерпит моих слез.
Хотя Фленушка
только о том Насте
и твердила, что приведет к ней Алексея, но речам ее Настя веры
не давала, думала, что шутит она…
И вдруг перед ней, как из земли вырос, — стоит Алексей.
Только, бывало, сиротку завидят, тотчас
и обидят, а пожалуется,
не стерпя побоев, Даренка, ей же пуще достанется…
Хоть ни в чем
не нуждалась Никитишна, но всегда
не только с охотой, но с большой даже радостью езжала к городовым купцам
и к деревенским тысячникам столы строить, какие нужны бывали: именинные аль свадебные, похоронные аль поминальные, либо на случай приезда важных гостей.
— Уж я лаской с ней: вижу, окриком
не возьмешь, — сказал Патап Максимыч. — Молвил, что про свадьбу год целый помину
не будет, жениха, мол, покажу, а год сроку даю на раздумье. Смолкла моя девка,
только все еще невеселая ходила. А на другой день одумалась, с утра бирюком глядела, к обеду так
и сияет, пышная такая стала да радостная.
Отец Никифора, Захар Колотухин, пряжу скупал по Ячменской волости, где
не только бабы да девки, но
и все мужики по зимам за гребнем сидят.
Тогда
только ушла от него Мавра, как он
и дом
и все, что в доме, дотла прогулял,
и не стало у него ни кола, ни двора.
С крещенского сочельника, когда Микешка вновь принят был зятем в дом, он еще капли в рот
не брал
и работал усердно.
Только работа его
не спорилась: руки с перепоя дрожали. Под конец взяла его тоска —
и выпить хочется
и погулять охота, а выпить
не на что, погулять
не в чем. Украл бы что, да по приказу Аксиньи Захаровны зорко смотрят за ним. Наверх Микешке ходу нет. Племянниц еще
не видал: Аксинья Захаровна заказала братцу любезному
и близко к ним
не подходить.
Алексей долго ждать себя
не заставил.
Только зашабашили работники, он сказал, что ему, по хозяйскому приказу, надо пересмотреть остальные короба с посудой
и засветло отослать их на пристань,
и отправился в подклет. Фленушка его караулила
и дала знать Насте. Настя спустилась в подклет.
— Да
не суетись ты, Аксиньюшка, — отвечала ей Никитишна. — Ведь
только так, даром толчешься, сидела бы себе в спокое.
И без тебя все украсим как следует.
— Покуда в уме, — ответила Настя. — А пойдут супротив воли моей, решусь ума
и таких делов настряпаю, что
только ахнут…
Не то что «уходом» венчаться сегу, к самому паскудному работнику ночевать уйду… Вот что!
— Чего ты
только не скажешь, Максимыч! — с досадой ответила Аксинья Захаровна. — Ну, подумай, умная ты голова, возможно разве обидеть мне Грунюшку? Во утробе
не носила, своей грудью
не кормила, а все ж я ей мать,
и сердце у меня лежит к ней все едино, как
и к рожоным дочерям. Все мои три девоньки заодно лежат на сердце.
— Где ее сыщешь? — печально молвил Иван Григорьич. —
Не жену надо мне, мать детям нужна. Ни богатства, ни красоты мне
не надо, деток бы
только любила, заместо бы родной матери была до них. А такую
и днем с огнем
не найдешь. Немало я думал, немало на вдов да на девок умом своим вскидывал. Ни единая
не подходит… Ах, сироты вы мои, сиротки горькие!.. Лучше уж вам за матерью следом в сыру землю пойти.
— Сама сиротой я была. Недолго была по твоей любви да по милости, а все же помню, каково мне было тогда, какова есть сиротская доля. Бог тебя мне послал да мамыньку, оттого
и не спознала я горя сиротского. А помню, каково было бродить по городу… Ничем
не заплатить мне за твою любовь, тятя; одно
только вот перед Богом тебе говорю: люблю тебя
и мамыньку, как родных отца с матерью.
— Слушай, тятя, что я скажу, — быстро подняв голову, молвила Груня с такой твердостью, что Патап Максимыч, слегка отшатнувшись, зорко поглядел ей в глаза
и не узнал богоданной дочки своей. Новый человек перед ним говорил. — Давно я о том думала, — продолжала Груня, — еще махонькою была,
и тогда уж думала: как ты меня призрел, так
и мне надо сирот призирать. Этим
только и могу я Богу воздать… Как думаешь ты, тятя?.. А?..
— Вот, кум, посмотри на мое житье! — говорил Иван Григорьич. — Полюбуйся: одну обварили, другую избили… Из дому уедешь,
только у тебя
и думы — целы ли дети, друг мой любезный, беда неизбывная…
Не придумаю, что
и делать…
— Бог простит, Бог благословит, — сказала, кланяясь в пояс, Манефа, потом поликовалась [У старообрядцев монахи
и монахини, иногда даже христосуясь на Пасхе,
не целуются ни между собой, ни с посторонними. Монахи с мужчинами, монахини с женщинами
только «ликуются», то есть щеками прикладываются к щекам другого. Монахам также строго запрещено «ликоваться» с мальчиками
и с молодыми людьми, у которых еще ус
не пробился.] с Аграфеной Петровной
и низко поклонилась Ивану Григорьичу.
— Работники-то ноне подшиблись, — заметил Иван Григорьич. — Лежебоки стали. Им бы все как-нибудь деньги за даровщину получить,
только у них
и на уме… Вот хоть у меня по валеному делу — бьюсь с ними, куманек, бьюся — в ус себе
не дуют. Вольный стал народ, самый вольный! Обленился, прежнего раденья совсем
не видать.
Вскоре пришел Алексей. В праздничном наряде таким молодцом он смотрел, что хоть сейчас картину писать с него. Усевшись на стуле у окна, близ хозяина, глаз
не сводил он с него
и с Ивана Григорьича. Помня приказ Фленушки,
только разок взглянул он на Настю, а после того
не смотрел
и в ту сторону, где сидела она. Следом за Алексеем в горницу Волк вошел, в платье Патапа Максимыча. Помолясь по уставу перед иконами, поклонившись всем на обе стороны, пошел он к Аксинье Захаровне.
И Заплатин
и Скорняков оказались тоже старыми приятелями Стуколова; знал он
и Никифора Захарыча, когда тот еще
только в годы входил. Дочерей Патапа Максимыча
не знал Стуколов. Они родились после того, как он покинул родину. С тех пор больше двадцати пяти годов прошло,
и о нем по Заволжью ни слуху ни духу
не было.
Перешли мы те снеговые горы
и нашли там келью да часовню, в ней двое старцев пребывало,
только не нашего были согласу, священства они
не приемлют.
Только и они священства
не приемлют, нет у них архиереев,
и никогда их там
не бывало…
— Вот вы тысячники, богатеи: пересчитать
только деньги ваши, так
не один раз устанешь… А я что перед вами?.. Убогий странник, нищий, калика перехожий… А стоит мне захотеть, всех миллионщиков богаче буду…
Не хочу. Отрекся от мира
и от богатства отказался…
— Научу…
И будете миллионщиками, — отвечал Стуколов. — Беспременно будете… Мне
не надо богатства… Перед Богом говорю…
Только маленько работы от вас потребуется.
Алексей проснулся из забытья. Все время сидел он, опустя глаза в землю
и не слыша, что вокруг его говорится… Золото,
только золото на уме у него… Услышав хозяйское слово
и увидя Никифора, встал. «Волк» повернул назад
и, как ни в чем
не бывало, с тяжелым вздохом уселся у печки, возле выхода в боковушку.
И как же ругался он сам про себя.
— Что делать, сударыня? — продолжал Снежков. — Слабость, соблазн, на всякий час
не устоишь. Немало Семена Елизарыча матушка Пульхерия началит. Журит она его, вычитает ему все, что следует, а напоследок смилуется
и сотворит прощенье. «Делать нечего, скажет, грехи твои на себя вземлем,
только веру крепко храни… Будешь веру хранить, о грехах
не тужи: замолим».
В коммерческой академии обучались, произошли всякую науку, медали за ученье получили,
не на вывеску
только, а карманные, без ушков, значит,
и ленты нет, — прибавил он, поправляя висевшую у него на шее, на аннинской ленте, золотую медаль.
Ужин готов. Патап Максимыч стал гостей за стол усаживать. Явились
и стерляди,
и индейки,
и другие кушанья, на славу Никитишной изготовленные. Отличилась старушка: так настряпала, что
не жуй,
не глотай,
только с диву брови подымай. Молодой Снежков, набравшийся в столицах толку по части изысканных обедов
и тонких вин,
не мог скрыть своего удивленья
и сказал Аксинье Захаровне...