Неточные совпадения
22) Во-вторых, усилия эти во власти человека еще
и потому, что они заключаются
не в совершении каких-либо могущих быть неисполнимыми поступков, а
только в воздержании, всегда возможном для человека: усилия воздержания от поступков, противных любви к ближнему
и сознанию человеком в себе божественного начала.
28) Усилия самоотречения, смирения
и правдивости, уничтожая в человеке препятствия к соединению любовью его души с другими существами
и богом, дают ему всегда доступное ему благо,
и потому то, что представляется человеку злом, есть
только указание того, что человек ложно понимает свою жизнь
и не делает того, что дает ему свойственное ему благо. Зла нет.
29) Точно так же
и то, что представляется человеку смертью, есть
только для тех людей, которые полагают свою жизнь во времени. Для людей же, понимающих жизнь в том, в чем она действительно заключается, в усилии, совершаемом человеком в настоящем для освобождения себя от всего того, что препятствует его соединению с богом
и другими существами, нет
и не может быть смерти.
30) Для человека, понимающего свою жизнь так, как она
только и может быть понимаема, всё большим
и большим соединением своей души со всем живым любовью
и сознанием своей божественности — с богом, достигаемым
только усилием в настоящем,
не может быть вопроса о том, что будет с его душою после смерти тела. Душа
не была
и не будет, а всегда естьв настоящем. О том же, как будет сознавать себя душа после смерти тела,
не дано знать человеку, да
и не нужно ему.
Не дано знать этого человеку для того, чтобы он душевные силы свои напрягал
не на заботу о положении своей отдельной души в воображаемом другом, будущем мире, а
только на достижение в этом мире, сейчас, вполне определенного
и ничем
не нарушаемого блага соединения со всеми живыми существами
и с богом.
Не нужно же знать человеку того, что будет с его душою, потому, что если он понимает жизнь свою, как она
и должна быть понимаема, как непрестанное всё большее
и большее соединение своей души с душами других существ
и богом, то жизнь его
не может быть ничем иным, как
только тем самым, к чему он стремится, т. е. ничем
не нарушимым благом.
Достигаем мы этой вечности
не молитвами, таинствами
и обрядами, а
только любовью.
Для того, чтобы людям выйти из той грязи греха, разврата
и бедственной жизни, в которой они живут теперь, нужно одно: нужна такая вера, в которой люди
не жили бы, как теперь, каждый для себя, а жили бы все общей жизнью, признавали бы все один закон
и одну цель.
Только тогда могли бы люди, повторяя слова молитвы господней: «Да приидет царство твое на земле, как на небе», надеяться на то, что царство божие точно придет на землю.
Для истинной веры
не нужно ни храмов, ни украшений, ни пения, ни многолюдных собраний. Напротив, истинная вера входит в сердце всегда
только в тишине
и уединении.
Царство божие придет к нам
только тогда, когда церковная вера с чудесами, таинствами
и обрядами заменится верой разумной, без чудес, таинств
и обрядов. Время это приближается. Вера эта еще в зародыше. Но зародыш
не может
не разрастаться. Будем же ждать
и работать для того, чтобы время это скорее пришло.
Хозяин видел это, но ничего
не говорил
и только отворачивался от работника, когда встречался с ним.
Когда человек держится веры
только потому, что за исполнение дел веры ожидает в будущем всяких внешних благ, то это
не вера, а расчет,
и расчет всегда неверный. Расчет неверный потому, что истинная вера дает благо
только в настоящем, а
не дает
и не может дать никаких внешних благ в будущем.
Другой наемщик тоже звал к своему хозяину, но ничего
не говорил про то, как хозяин его будет награждать рабочего, даже
не мог сказать, как
и где будут жить рабочие
и тяжела или легка работа, а
только сказал, что хозяин добрый, никого
не наказывает
и сам живет с рабочими.
То же
и с учениями о вере. Ложные учителя привлекают людей к доброй жизни тем, что пугают наказаниями
и заманивают наградой на том свете, где никто
не был. Истинные же учителя учат
только тому, что начало жизни, любовь, само живет в душах людей
и что хорошо тому, кто соединился с ним.
Христос великий учитель. Он проповедовал истинную всеобщую религию любви к богу
и человеку. Но
не надо думать, что у бога
не могут быть такие же
и даже еще более великие учителя. Если мы будем думать так, мы этим
не уменьшим величия Христа, а
только признаем величие бога. Если же мы будем думать, что после Христа бог уже
не будет больше прямо открываться людям, то с новыми великими учителями, когда они придут, случится то же, что было с Христом: побьют живого пророка для того, чтобы боготворить умершего.
Что, если бы он, как другие, сказал: никто
не может вернее Моисея объяснить закон бога, он бы был ничто,
и дух божий покинул бы его душу. Но он общался
не с людьми, а с богом, слушался его голоса, а
не своего страха перед людьми. Он
не побоялся ни церкви, ни государства
и не смутился, хотя Пилат
и Ирод подружились
только затем, чтобы распять его.
Если человек думает, что всё, что он видит вокруг себя, весь бесконечный мир, точно таков, каким он его видит, то он очень ошибается. Всё телесное человек знает
только потому, что у него такое, а
не иное зрение, слух, осязание. Будь эти чувства другие, —
и весь мир был бы другой. Так что мы
не знаем
и не можем знать, каков тот телесный мир, в котором мы живем. Одно, что мы верно
и вполне знаем, это нашу душу.
Мы измерили землю, солнце, звезды, морские глубины, лезем в глубь земли за золотом, отыскали реки
и горы на луне, открываем новые звезды
и знаем их величину, засыпаем пропасти, строим хитрые машины; что ни день, то всё новые
и новые выдумки. Чего мы
только не умеем! Чего
не можем! Но чего-то,
и самого важного, все-таки
не хватает нам. Чего именно, мы
и сами
не знаем. Мы похожи на маленького ребенка: он чувствует, что ему нехорошо, а почему нехорошо — он
не знает.
Всё то, что вещественно в этом мире, мы
не можем знать, каково оно в самом деле. Вполне известно нам
только то, что духовно в нас самих, то, что мы сознаем собою
и что
не зависит ни от наших чувств, ни от наших мыслей.
А если подумать еще о том, что о каждом из нас
и помина
не было, когда за сто, за тысячи, за много тысяч лет жили на земле такие же люди, как
и я, так же рожались, росли, старелись
и умирали, что от миллионов миллионов людей, таких же, как я теперь,
не только костей, но
и праха от костей
не осталось,
и что после меня будут жить такие же, как я, миллионы миллионов людей, из моего праха вырастет трава
и траву поедят овцы, а овец съедят люди,
и от меня никакой ни пылинки, ни памяти
не останется!
Ничто-то ничто, да
только ничто это понимает себя
и свое место в мире. А если оно понимает, то понимание-то это
не ничто, а что-то такое, что важнее всего этого бесконечного мира, потому что без этого понимания во мне
и других подобных мне существах
не было бы
и всего того, что я называю этим бесконечным миром.
Говорить, что то, что мы называем собою, есть
только тело, что
и мой разум,
и моя душа,
и моя любовь, всё
только от тела, говорить так, всё равно, что говорить, что то, что мы называем нашим телом, есть
только та пища, которой питается тело. Правда, что тело мое это
только переделанная телом пища
и что без пищи
не было бы тела, но тело мое
не пища. Пища это то, что нужно для жизни тела, но
не тело.
То же
и про душу. Правда, что без моего тела
не было бы того, что я называю душой, но все-таки душа моя
не тело. Тело
только нужно для души, но тело
не душа.
Не было бы души, я бы
и не знал, что такое мое тело.
В каждом человеке живут два человека: один слепой, телесный, а другой зрячий, духовный. Один — слепой человек — ест, пьет, работает, отдыхает, плодится
и делает всё это, как заведенные часы. Другой — зрячий, духовный человек — сам ничего
не делает, а
только одобряет или
не одобряет то, что делает слепой, животный человек.
Совесть — это сознание того духовного существа, которое живет во всех людях.
И только тогда, когда она такое сознание, она верный руководитель жизни людей. А то часто люди считают за совесть
не сознание этого духовного существа, а то, что считается хорошим или дурным теми людьми, с которыми они живут.
Есть
только я
и Ты. Если бы
не было нас двоих, то
не было бы ничего на свете.
Если
только человек станет точно повиноваться этому голосу, примет его в себя так, что
не будет в мыслях отделять себя от него, он почувствует, что этот голос
и он одно
и то же.
Говорят: спасать душу. Спасать можно
только то, что может погибнуть. Душа
не может погибнуть, потому что она одна
только существует.
Не спасать надо душу, а очищать ее от того, что затемняет, оскверняет ее, просвещать ее для того, чтобы бог всё больше
и больше проходил через нее.
Человек может всякую минуту спросить себя, что я такое
и что я сейчас делаю, думаю, чувствую,
и может ответить себе: сейчас я делаю, думаю, чувствую то-то
и то-то. Но если человек спросит себя: что же такое то, что во мне сознает то, что я делаю, думаю, чувствую? — то он ничего
не может ответить другого, как
только то, что это сознание себя. Вот это-то сознание себя
и есть то, что мы называем душою.
Есть
только одно средство: средство это в том, чтобы жизнь полагать
не в том, что проходит, а в том, что
не погибает
и не может погибнуть, в том духе, который живет в человеке.
В мирских делах никогда
не знаешь наверное, нужно ли делать то, что делаешь,
и выйдет ли из твоего дела то, чего хочешь. Но
не то, когда живешь для души. Живи для души,
и ты наверное будешь знать, что надо делать именно то, чего требует душа, наверное будешь знать
и то, что выйдет
только хорошее из того, что ты делаешь.
Как
только почувствуешь страсть, похоть, страх, злобу, вспомни, кто ты: вспомни, что ты
не тело, а душа,
и тотчас же затихнет то, что взволновало тебя.
Для того, чтобы жить доброй жизнью, нет надобности знать о том, откуда ты явился
и что будет на том свете. Думай
только о том, чего хочет
не твое тело, а твоя душа,
и тебе
не нужно будет знать ни о том, откуда ты явился, ни о том, что будет после смерти.
Не нужно будет знать этого потому, что ты будешь испытывать то полное благо, для которого
не существуют вопросы ни о прошедшем, ни о будущем.
Одно
только средство: забыть о людях,
не думать о том, чтобы соединяться с ними, а думать о том, чтобы соединиться с тем единым духовным существом, которое живет во мне
и во всех людях.
Я
и на себе замечал это. Иногда жалеешь
не только людей, но всякое живое существо, а другой раз чужие страдания
не только не трогают тебя, но смотришь на них как будто с удовольствием.
Если человек
не видит в каждом ближнем тот же дух, который соединяет его со всеми людьми мира, он живет, как во сне.
Только тот проснулся
и живет по-настоящему, кто во всяком ближнем видит
и себя
и бога.
Мы сердцем чувствуем, что то, чем мы живем, то, что мы называем своим настоящим «я», то же самое
не только в каждом человеке, но
и в собаке,
и в лошади,
и в мыши,
и в курице,
и в воробье,
и в пчеле, даже
и в растении.
Если сказать, что птицы, лошади, собаки, обезьяны совсем чужие нам, то почему же
не сказать, что
и дикие, черные
и желтые люди чужие нам? А если признать таких людей чужими, то с таким же правом могут черные
и желтые люди признать чужими белых. Кто же ближний? На это есть
только один ответ:
не спрашивай, кто ближний, а делай всему живому то, что хочешь, чтобы тебе делали.
Всё живое боится мучения, всё живое боится смерти; познай самого себя
не только в человеке, но во всяком живом существе,
не убивай
и не причиняй страдания
и смерти.
Не убий относится
не к человеку
только, но
и ко всему живому. Заповедь эта была записана в сердце человека прежде, чем она была записана на скрижалях.
Людям кажется, что они все отделены друг от друга. А между тем, если бы точно каждый человек жил
только своей отделенной от всех жизнью, то жизнь людей
не могла бы продолжаться. Возможна человеческая жизнь
только оттого, что во всех людях живет один
и тот же дух божий
и что они знают это.
Всякое истинное доброе дело, такое, когда человек забывает себя
и думает
только о чужой нужде, есть дело удивительное
и необъяснимое, если бы оно
не было нам так естественно
и привычно.
В самом деле, зачем человеку лишать себя чего-либо, беспокоиться, тревожиться
не для себя, а для человека, которого он
не знает,
и такого, каких много на свете? Объяснить это можно
только тем, что тот, кто делает добро
не себе, а другим, знает, что тот, кому он делает добро,
не отдельное от него существо, а то же самое существо, каким живет
и он,
только в другом виде.
Всё, что мы познаем, мы познаем или нашими пятью чувствами, то есть тем, что видим, слышим, ощупываем вещи, или тем, что переносимся в другие существа, живем их жизнью. Если бы мы познавали вещи
только пятью чувствами, мир был бы нам совсем непонятен. То, что мы знаем о мире, мы знаем
только потому, что мы можем посредством любви переноситься в другие существа
и жить их жизнью. Люди телами своими разделены
и не могут понимать друг друга. Любовью же они все соединены,
и в этом великое благо.
Считается большим непростительным грехом надругаться над иконами, священными книгами, храмами,
и не считается грехом надругательство над человеком. А между тем в человеке, в самом испорченном, живет то, что выше всего человеческого. Все же книги, иконы, храмы —
только произведения рук человеческих.
А между тем, признай
только люди эту основную истину христианства — единство в людях духовного начала —
и изменилась бы вся жизнь людей
и установились бы между людьми такие отношения, которые мы
не можем представить себе теперь.
Нет такого дурного дела, за которое был бы наказан
только тот, кто его сделал. Мы
не можем так уединиться, чтобы то зло, которое есть в нас,
не переходило на других людей. Наши дела,
и добрые
и злые, как
и наши дети: живут
и действуют уже
не по нашей воле, а сами по себе.
Тело человека хочет добра себе одному,
и люди поддаются этому обману. А как
только человек живет для одного своего тела, а
не для души, так он расходится с людьми
и с богом
и не получает того добра, которого ищет.
Но как
только человек подумает об этом поглубже или узнает о том, что думали об этом мудрые люди мира, он узнает, что это что-то, от чего люди чувствуют себя отделенными,
не есть тот вещественный мир, который тянется во все стороны без конца по месту, а также
и без конца по времени, а есть что-то другое.
Если человек поглубже подумает об этом
и узнает, что думали об этом же мудрые люди мира, он поймет, что вещественный мир, который никогда
не начался
и никогда
не кончится
и которому нет
и не может быть предела во все стороны,
не есть что-либо действительное, а есть
только наша мечта,
и что поэтому-то что-то, от чего мы чувствуем себя отделенными, есть нечто,
не имеющее ни начала, ни конца ни по времени, ни по месту, а есть нечто невещественное, духовное.