Неточные совпадения
В лесах за Волгой бедняков, какие живут на Горах, навряд найти, зато
и заволжским тысячникам далеко до нагорных богачей.
Только эти богачи для бедного люда
не в пример тяжелей, чем заволжские тысячники. Лесной народ добродушней, проще, а нагорному пальца в рот
не клади. Нагорный богач норовит из осмины четвертину вытянуть, из блохи голенище скроить.
Много годов работал, богатства смолою
не нажил
и вдруг сразу так разбогател, что
не только с муромскими, с любым московским купцом в версту мог стать.
И не было на Андрея Родивоныча ни суда, ни расправы;
не только в Питере, в соседней Москве
не знали про дела его…
Только четыре годика прожил Марко Данилыч с женой.
И те четыре года ровно четыре дня перед ним пролетели. Жили Смолокуровы душа в душу, жесткого слова друг от дружки
не слыхивали, косого взгляда
не видывали. На третий год замужества родила Олена Петровна дочку Дунюшку, через полтора года сыночка принесла, на пятый день помер сыночек; неделю спустя за ним пошла
и Олена Петровна.
— Я ведь, Сергевнушка, спро́ста молвила, — облокотясь на угол стола
и подгорюнясь, заговорила она унылым голосом. — От меня, мать моя, слава Богу, сплеток никаких
не выходит… Смерть
не люблю пустяков говорить… так
только молвила, тебя жалеючи, сироту беззаступную, знать бы тебе людские речи да иной раз, сударыня моя, маленько
и остеречься.
Потому Красноглазихе в старообрядских домах
и было больше доверия, чем прощелыге Ольге Панфиловне, что, ходя по раскольникам из-за подарков, прикидывалась верующею в «спасительность старенькой веры»
и уверяла, что
только по своему благородству
не может открыто войти в «ограду спасения»
и потому
и живет «никодимски».
По домам обучать Красноглазиха
не ходила, разве
только к самым богатым; мальчики, иногда
и девочки сходились к ней в лачужку, что поставил ей какой-то дальний сродник на огороде еще тогда, как она
только что надела черное
и пожелала навек остаться христовой невестой.
— На первый раз будет с тебя, моя грамотница. Сам-от учить я
не горазд, да мне же
и некогда… Самому хотелось
только почин положить, учить тебя станет тетя Дарья Сергевна. Слушайся ее да учись хорошенько — гостинца привезу.
Отроковице, по Василию Великому, «
не дерзкой быти на смех», а она у вас
только и дела, что гогочет, «стыдением украшатися» надобно, а она язык мне высунула, «долу зрение имети» подобает, а она, ровно коза, лупит глаза во все стороны…
— А в позапрошлом году, помните, как на Троицу по «Общей минеи» стала было службу справлять да из Пятидесятницы простое воскресенье сделала?.. Грехи
только с ней! — улыбаясь, сказала Дарья Сергевна. — К тому ж
и то надо взять, Марко Данилыч,
не нашего ведь она согласу…
— Это еще
не беда, — заметил Смолокуров. — Разница меж нами
не великая — та же стара вера, что у них, что у нас. Попов
только нет у них, так ведь
и у нас были да сплыли.
— Зачем певицу? Брать так уж пяток либо полдюжину. Надо, чтоб
и пение,
и служба вся были как следует, по чину, по уставу, — сказал Смолокуров. — Дунюшки ради хоть целый скит приволоку́, денег
не пожалею… Хорошо бы старца какого ни на есть, да где его сыщешь? Шатаются, шут их возьми, волочатся из деревни в деревню — шатуны, так шатуны
и есть… Нечего делать,
и со старочкой, Бог даст, попразднуем…
Только вот беда, знакомства-то у меня большого нет на Керженце. Послать-то
не знаю к кому.
Марку Данилычу старица Божия понравилась; целые вечера проводил он с ней в беседах
не только от Божественного писания, но
и о мирских делах; ловкая уставщица была
и в них сведуща…
— Все это хорошо
и добро, — молвил как-то раз Марко Данилыч, — одно
только не ладно, к иночеству, слышь, у вас молоденьких-то дев склоняют, особливо тех, кто побогаче… Расчетец — останется девка в обители, все родительское наследие туда внесет… Таковы, матушка Макрина, про скиты обносятся повсюдные слухи.
Разговаривая так с Макриной, Марко Данилыч стал подумывать,
не отдать ли ему Дуню в скиты обучаться. Тяжело
только расстаться с ней на несколько лет… «А впрочем, — подумал он, —
и без того ведь я мало ее, голубушку, видаю… Лето в отъезде, по зимам тоже на долгие сроки из дому отлучаюсь… Станет в обители жить, скиты
не за тридевять земель, в свободное время завсегда могу съездить туда, поживу там недельку-другую, полюбуюсь на мою голубушку да опять в отлучки — опять к ней».
— Чего тут раздумывать? — нетерпеливо вскликнул Марко Данилыч. — Сама же ты, матушка,
не раз говорила, что у вас девичья учьбá идет по-хорошему… А у меня
только и заботы, чтобы Дуня, как вырастет, была б
не хуже людей… Нет, уж ты, матушка, речами у меня
не отлынивай, а лучше посоветуй со мной.
И пошла рассказывать ни так ни сяк
не подходящее к делу. Ей
только надо было отвести в сторону мысли Смолокурова;
только для того
и речь повела…
И отвела… мастерица была на такие отвороты.
— Так я
и отпишу к матушке, — молвила Макрина. — Приготовилась бы принять дорогую гостейку.
Только вот что меня сокрушает, Марко Данилыч. Жить-то у нас где будет ваша Дунюшка? Келий-то таких нет. Сказывала я вам намедни, что в игуменьиной стае тесновато будет ей, а в других кельях еще теснее, да
и не понравится вам —
не больно приборно… А она, голубушка, вон к каким хоромам приобыкла… Больно уж ей у нас после такого приволья
не покажется.
Пришла, наконец, пора расставанья, насилу оторвался Марко Данилыч от дочки, а уехавши, миновал свой город
и с последним пароходом сплыл в Астрахань,
не глядеть бы
только на опустелый без Дунюшки дом.
Дома совсем
не то: в немногих купеческих семействах уездного городка ни одной девушки
не было, чтобы подходила она к Дуне по возрасту, из женщин редкие даже грамоте знали; дворянские дома были для Дуни недоступны — в то время
не только дворяне еще, приказный даже люд, уездные чиновники, смотрели свысока на купцов
и никак
не хотели равнять себя даже с теми, у кого оборотов бывало на сотни тысяч.
Думал он, что Смолокуров вспрыгнет до потолка от радости, вышло
не то: Марко Данилыч наотрез отказал ему, говоря, что дочь у него еще молода, про женихов ей рано
и думать, да если бы была
и постарше, так он бы ее за дворянина
не выдал, а
только за своего брата купца, с хорошим капиталом.
Но Дуня вовсе
не была веселенькою. Улыбалась, ласкалась она
и к отцу
и к назвáной тете, но нет-нет да вдруг
и задумается,
и не то тоской,
не то заботой подернется миловидное ее личико. Замолчит, призадумается, но
только на минуту. Потом вдруг будто очнется из забытья, вскинет лазурными очами на Марка Данилыча
и улыбнется ему кроткой, ясной улыбкой.
Опять же рыбу, как ни посоли, всю съедят, товар на руках
не останется; серому человеку та
только рыба
и лакома, что хорошо доспела, маленько, значит, пованивает.
Когда рыбный караван приходит к Макарью, ставят его вверх по реке, на Гребновской пристани, подальше ото всего, чтоб
не веяло на ярманку
и на другие караваны душком «коренной». Баржи расставляются в три либо в четыре ряда, глядя по тому, сколь велик привоз. На караван ездят
только те, кому дело до рыбы есть. Поглядеть на вонючие рыбные склады в несколько миллионов пудов из одного любопытства никто
не поедет — это
не чай, что горами навален вдоль Сибирской пристани.
—
И обойду,
и посмотрю,
и на весах прикину
и свою,
и чужую, — гневно говорил Смолокуров. — А уж копейки разбойнику
не спущу… Знаю я вас,
не первый год с вами хоровожусь!..
Только и норовят, бездельники, чтобы как ни на есть хозяину в шапку накласть…
— Известно,
не даст, — все согласились с ним. — Это он
только ради отводу молвил, чтоб утечь, значит. А мы, дураки,
и упустили…
— Помилосердуй, Василий Фадеич, — слезно молил он, стоя на пороге у притолоки. — Плат бумажный дам на придачу. Больше, ей-Богу, нет у меня ничего…
И рад бы что дать, да нечего, родной… При случае встретились бы где, угостил бы я тебя
и деньжонок аль чего-нибудь еще дал бы… Мне бы
только на волю-то выйти, тотчас раздобудусь деньгами. У меня тут купцы знакомые на ярманке есть, седни же найду работу…
Не оставь, Василий Фадеич, Христом Богом прошу тебя.
— Знать-то знает… как
не знать…
Только, право,
не придумаю, как бы это сделать… — задумался приказчик. — Ну, была
не была! — вскликнул он, еще немножко подумавши. — Тащи шапку, скидавай сапоги. Так уж
и быть, избавлю тебя, потому знаю, что человек ты добрый — языком
только горазд лишнее болтать. Вот хоть сегодняшнее взять — ну какой черт совал тебя первым к нему лезть?
Рыбные промышленники, судохозяева
и всякого другого рода хозяева с большой охотой нанимают слепых:
и берут они дешевле,
и обсчитывать их сподручней,
и своим судом можно с ними расправиться, хоть бы даже
и посечь, коли до того доведется. Кому без глаз-то пойдет он жалобиться? Еще вдосталь накланяется,
только, батюшки, отпустите. Марко Данилыч слепыми
не брезговал — у него
и на ловлях,
и на баржах завсегда их вдоволь бывало… Потому, выгодно.
— По рублику бы с брата мы поклонились вашей милости — шестидесятью целковыми… Прими, сударь,
не ломайся!..
Только выручи, Христа ради!.. При расчете с каждого человека ты бы по целковому взял себе,
и дело бы с концом.
— Да, — продолжал Смолокуров, — этот тюлень теперича самое последнее дело.
Не рад, что
и польстился на такую дрянь — всего
только третий год стал им займоваться… Смолоду у меня
не лежало сердце к этому промыслу. Знаешь ведь, что от этого от самого тюленя брательнику моему, царство ему небесное, кончина приключилась: в море потоп…
Самоквасов с радостью согласился. Об одном
только просил —
не мешали бы ему
и ни в чем
не спорили. Согласились на то Смолокуров с Дорониным.
— Самый буянственный человек, — на все стороны оглядываясь, говорил Василий Фадеев. — От него вся беда вышла… Он, осмелюсь доложить вашей милости, Марко Данилыч, на все художества завсегда первым заводчиком был. Чуть что
не по нем, тотчас всю артель взбудоражит. Вот
и теперь —
только что отплыли вы, еще в виду косная-то ваша была, Сидорка,
не говоря ни слова, котомку на плечи да на берег. За ним все слепые валом так
и повалили.
— Опять же
и то взять, — опять помолчав, продолжал свое нести Фадеев. —
Только что приказали вы идти каждому к своему месту, слепые с места
не шелохнулись
и пуще прежнего зачали буянить, а которы с видами, те, надеясь от вашего здоровья милости, по первому слову пошли по местам… Самым главнеющим озорникам, Сидорке во-первых, Лукьяну Носачеву, Пахомке Заплавному, они же после в шею наклали. «Из-за вас, говорят, из-за разбойников, нам всем отвечать…» Народ смирный-с.
— Нисколько мы
не умничаем, господин купец, — продолжал нести свое извозчик. — А ежели нашему брату до всех до этих ваших делов доходить вплотную, где то́ есть каждый из вас чаи распивает аль обедает, так этого нам уж никак невозможно. Наше дело — сказал седок ехать куда, вези
и деньги по такцыи получай. А ежели хозяин добрый, он тебе беспременно
и посверх такцыи на чаек прибавит. Наше дело все в том
только и заключается.
По вечерам
и ярманочные,
и городские трактиры битком набиты. Чаю выпивают количество непомерное. После, как водится, пойдут в ход закусочки, конечно, с прибавленьицем. В Москве — в Новотроицком, у Лопашева
и в других излюбленных купечеством трактирах — можно
только чай пить, но закусывать, а пуще того винца рюмочку выпить — сохрани Господи
и помилуй!.. Зазорное дело!.. У Макарья
не то: там
и московским,
и городовым купцам, яко в пути находящимся, по все дни
и по вся ночи — разрешения на вся.
По времени хлебные торговцы
не только стали тут рабочих нанимать, но
и всю торговлю свою туда перевели.
— Что ж из того?.. — ответил Орошин. — Все-таки рыбно решенье о ту пору будет покончено. Тогда, хочешь
не хочешь, продавай по той цене, каку ты нашему брату установишь… Так-то, сударь, Марко Данилыч!.. Мы теперича все тобой
только и дышим… Какие цены ни установишь, поневоле тех будем держаться… Вся Гребновская у тебя теперь под рукой…
— Народец-от здесь продувной! — поднимаясь с места, сказал Веденеев. — Того
и норовят, чтобы как-нибудь поднадуть кого…
Не посмотреть за ними, такую тебе стерлядь сготовят, что
только выплюнуть… Схожу-ка я сам да выберу стерлядей
и ножом их для приметы пристукну. Дело-то будет вернее…
Насилу выбрались рыбники. Но
не отъехали они от трактира
и ста саженей, как вдруг смолкли шумные клики. Тихо… Ярманка дремлет. Лишь издали от тех мест, где театры, трактиры
и разные увеселительные заведения, доносятся глухие, нестройные звуки, или вдруг откуда-нибудь раздастся пьяный крик: «Караул!..» А ближе
только и слышнá тоскливая песня караульщика-татарина, что всю ночь напролет просидит на полу галереи возле хозяйской лавки с длинной дубиной в руках.
—
Не пустячные деньги! — покачал головою
и Марко Данилыч. — Да неужто у него
только шестьдесят тысяч
и было? — спросил он после короткого молчанья. — Отец-то ведь у него в хорошем капитале был…
— Еще столько же наберется, может,
и побольше, — сказал Зиновий Алексеич. — К слову ведь
только говорится, что весь капитал засадил. Всего-то
не засаживал… Как же это возможно?
— Постой, погоди! — спешно перебил Смолокуров. — Денек-другой подожди,
не езди к Орошину… Может, я сам тебе это дельце облажу… Дай
только сроку…
Только уж наперед тебе говорю — что тут ни делай, каких штук ни выкидывай — а без убытков
не обойтись. По рублю по двадцати копеек
и думать нечего взять.
— Эк как возлюбил ты этого Меркулова… Ровно об сыне хлопочешь, — лукаво улыбнувшись, молвил Смолокуров. —
Не тужи, Бог даст, сварганим. Одно
только, к Орошину ни под каким видом
не езди, иначе все дело изгадишь. Встретишься с ним,
и речи про тюленя́
не заводи.
И с другим с кем из рыбников свидишься
и тем ничего
не говори. Прощай, однако ж, закалякался я с тобой, а мне давно на караван пора.
Бурлачил, в коренных ходил
и в добавочных, раза два кашеваром был, но та должность ему
не по нраву пришлась: недоваришь — от своей братьи на орехи достанется, переваришь — хуже того; недосолишь —
не беда,
только поругают; пересолил, ременного масла беспременно отведаешь.
И как
только заслышал, что в Питере сведали, куда пятаки да гривны идут, сразу зашабашил,
не поставив во грех надуть благочестивого грека.
По пятнадцатому году, когда тот дом
только что обстроен был, вступила она под его кровлю хозяюшкой, всю почти жизнь провела в нем безвыездно
и ни за что бы на свете
не согласилась на старости лет перебраться на новое место.
Весело, радошно похаживал он по разубранным своим горницам, когда они бывали гостями полнехоньки; тут от него
и шутки,
и смехи так
и сыплются, а без гостей приказчики да рабочие иной раз от хозяина слова добиться скоро
не могут,
только и разговорится, что с одними семейными.
Всякому гостю званому
и нежданному привет от него был один,
только чванных, спесивых да ломливых гостей он
не жаловал.
Да, пожалуй, по середам да пятницам скоромничать вздумает, — так разве это в христианском дому можно?» Зато стал покупать дочерям книги
не только божественные, но
и мирские.