Неточные совпадения
Поэтому всякая дамочка
не только с готовностью, но
и с наслаждением устремляется к курортам, зная, что тут дело совсем
не в том, в каком положении находятся легкие или почки, а в том, чтоб иметь законный повод но пяти раз в день одеваться
и раздеваться.
В-третьих, наконец, культ самосохранения заключает в себе нечто, свидетельствующее
не только о чрезмерном, но, быть может,
и о незаслуженном животолюбии.
Подумайте! миллионы людей изнемогают, прикованные к земле
и к труду,
не справляясь ни о почках, ни о легких
и зная
только одно: что они повинны работе, —
и вдруг из этого беспредельного кабального моря выделяется горсть празднолюбцев, которые самовластно декретируют, что для кого-то
и для чего-то нужно, чтоб почки действовали у них в исправности!
Но — странное дело! — когда люди науки высказались в том смысле, что я месяца на три обязываюсь позабыть прошлое, настоящее
и будущее, для того чтоб всецело посвятить себя нагуливанию животов, то я
не только ничего
не возразил, но сделал вид, что много доволен.
Здесь же, очевидно, ни на какие великие
и богатые милости
не рассчитывали, а, напротив,
и денно
и нощно
только одну думу думали: как бы среди песков да болот с голоду
не подохнуть.
Я нимало
не сомневаюсь, что в звании кнехта очень мало лестного, но разве кнехты родятся,
только начиная с Эйдткунена? разве политико-экономические основания, которые практикуются под Инстербургом,
не совершенно равносильны тем, которые практикуются
и под Петергофом?
— Помилуйте! на что похоже! выбросили кусок, да еще ограничивают! Говорят, пользуйся так-то
и так-то: лесу
не руби, травы
не мни, рыбы
не лови! А главное,
не смей продавать, а эксплуатируй постепенно сам! Ведь
только у нас могут проходить даромподобные нелепости.
— Получил, между прочим,
и я; да, кажется,
только грех один. Помилуйте! плешь какую-то отвалили! Ни реки, ни лесу — ничего! «Чернозём», говорят. Да черта ли мне в вашем «чернозёме», коли цена ему — грош! А коллеге моему Ивану Семенычу — оба ведь под одной державой, кажется, служим — тому такое же количество леса, на подбор дерево к дереву, отвели! да при реке, да в семи верстах от пристани! Нет, батенька,
не доросли мы! Ой-ой, как еще
не доросли! Оттого у нас подобные дела
и могут проходить даром!
— Ха-ха! ведь
и меня наделили! Как же! заполучил-таки тысячки две чернозёмцу! Вот так потеха была! Хотите? — говорят. Ну, как, мол,
не хотеть: с моим, говорю, удовольствием! А! какова потеха! Да, батенька,
только у нас такие дела могут даром проходить!Да-с,
только у нас-с. Общественного мнения нет, печать безмолвствует — валяй по всем по трем! Ха-ха!
Но ежели такое смешливое настроение обнаруживают даже люди, получившие посильное угобжение, то с какими же чувствами должны относиться к дирижирующей современности те, которые
не только ничего
не урвали, но
и в будущем никакой надежды на угобжение
не имеют? Ясно, что они должны представлять собой сплошную массу волнуемых завистью людей.
И что ж!
только что стали новопреставленную Анну на литии поминать, как вдруг сверху голос: Анна, да
не та!
— Потому что, по мнению моему,
только то общество можно назвать благоустроенным, где всякий к своему делу определен. Так, например: ежели в расписании сказано, что такой-то должен получать дани, — тот пусть
и получает; а ежели про кого сказано, что такой-то обязывается уплачивать дани, — тот пусть уплачивает. А
не наоборот.
После такого категорического ответа Удаву осталось
только щелкнуть языком
и замолчать. Но Дыба все еще
не считал тему либерализма исчерпанною.
— Когда я в первый раз без посторонней помощи прошел по комнате нашего дома, то моя добрая мать, обращаясь к моему почтенному отцу, сказала следующее: „
Не правда ли, мой добрый Карл, что наш Фриц с нынешнего дня достоин носить штаны?“
И с тех пор я расстаюсь с этой одеждой
только на ночь.
— Великолепно! Но знаешь ли ты, немецкий мальчик, что существует страна, в которой
не только мальчики, но даже вполне совершеннолетний камаринский мужик —
и тот с голой… по улице бежит?
Слушайте, дети! — сказал он нам, — вы должны жалеть Россию
не за то
только, что половина ее чиновников
и все без исключения аптекаря — немцы, но
и за то, что она с твердостью выполняет свою историческую миссию.
Мальчик без штанов. Ну, у нас, брат,
не так. У нас бы
не только яблоки съели, а
и ветки-то бы все обломали! У нас, намеднись, дядя Софрон мимо кружки с керосином шел —
и тот весь выпил!
Мальчик без штанов. А нас, брат, так
и сейчас походя ругают. Кому
не лень,
только тот
не ругает,
и всё самыми скверными словами. Даже нам надоело слушать. Исправник ругается, становой ругается, посредник ругается, старшина ругается, староста ругается, а нынче еще урядников ругаться наняли 39.
Всю жизнь он слыл фатюем, фетишом, фалалеем; теперь он во что бы то ни стало хочет доказать, что по природе он совсем
не фатюй,
и ежели являлся таковым в своем отечестве, то или потому
только, что его «заела среда», или потому, что это было согласно с видами начальства.
Я искренно убежден, что именно
только это последнее обстоятельство может побуждать этих людей такими массами устремляться в"чужое место",
и именно там, а
не на берегах Ветлуги или Чусовой искать отдыха от треволнений трудовой жизни.
Необходимость"ходить в струне", памятовать, что"выше лба уши
не растут"
и что с"суконным рылом"нельзя соваться в"калашный ряд", — это такая жестокая необходимость, что
только любовь к родине, доходящая до ностальгии, может примириться с подобным бесчеловечием.
И, что всего удивительнее, благодаря Колупаевым
и споспешествующим им quibus auxiliis, [покровителям] сам мужик почти убежден, что
только вредный
и преисполненный превратных толкований человек может
не обсчитать его.
Так вот оно как. Мы, русские, с самого Петра I усердно"учим по-немецку"
и все никакого случая поймать
не можем, а в Берлине уж
и теперь"случай"предвидят,
и, конечно,
не для того, чтоб читать порнографическую литературу г. Цитовича, учат солдат"по-русску". Разумеется, я
не преминул сообщить об этом моим товарищам по скитаниям, которые нашли, что факт этот служит новым подтверждением
только что формулированного решения: да, Берлин ни для чего другого
не нужен, кроме как для человекоубивства.
Напротив, пруссак убежден, что раз он произведен, с соизволения начальства, в герои, раз ему воздвигнут на Королевской площади памятник 6, то он обязывается с честью носить это звание
не только на улицах, но
и в садах Орфеума.
Там, где эти свойства отсутствуют, где чувство собственного достоинства заменяется оскорбительным
и в сущности довольно глупым самомнением, где шовинизм является обнаженным, без всякой примеси энтузиазма, где
не горят сердца ни любовью, ни ненавистью, а воспламеняются
только подозрительностью к соседу, где нет ни истинной приветливости, ни искренней веселости, а есть
только желание похвастаться
и расчет на тринкгельд, [чаевые] — там, говорю я,
не может быть
и большого хода свободе.
И что же! выискался профессор, который
не только не проглотил этого слова,
не только не подавился им в виду десятков юношей, внимавших ему,
не только не выразился хоть так, что как, дескать, ни печально такое орудие, но при известных формах общежития представляется затруднительным обойти его, а прямо
и внятно повествовал, что кнут есть одна из форм, в которых высшая идея правды
и справедливости находит себе наиболее приличное осуществление.
И я
не только допускаю возможность такого возражения, но даже понимаю, что в ответ на него я могу
только сконфузиться.
Поэтому я могу
только догадываться, что зимою немецкий курорт превращается в сказочную долину, по которой разбросаны посещаемые привидениями дома
и в которой
не видно никаких признаков человеческой деятельности, кроме прилежной вывозки нечистот, оставленных щедрыми летними посетителями.
Не только иностранец исчезает, но
и вся разношерстная толпа лакеев, фигурировавшая летом в качестве местного колорита, —
и та уплывает неизвестно куда, вместе с последним отбоем иностранной волны.
Как легко жилось бы русским извозчикам, если бы русские лошади вдруг остепенились
и начали возить
не только за страх, но
и за совесть!
Сродного сословия людей в курортах почти нет, ибо нельзя же считать таковыми ту незаметную горсть туземных
и иноземных негоциантов, которые торгуют (
и бог весть, одним ли тем, что у них на полках лежит?) в бараках
и колоннадах вдоль променад, или тех антрепренеров лакейских послуг, которые тем
только и отличаются (разумеется, я
не говорю о мошне) от обыкновенных лакеев
и кнехтов, что имеют право громче произносить: pst! pst!
Зато им решительно
не только нет времени об чем-либо думать, но некогда
и отдохнуть, так как все эти лечения нужно проделать в разных местах города, которые хотя
и не весьма удалены друг от друга, но все-таки достаточно, чтоб больной человек почувствовал.
И я убежден, что многие, воротясь домой,
не без удивления вспоминают о месяцах, проведенных в чуждой среде, под игом понятий
и привычек, о существовании которых они
только тут в первый раз узнали.
— Спросите у него, откуда он взялся? с каким багажом людей уловлять явился? что в жизни видел? что совершил? — так он
не только на эти вопросы
не ответит, а даже
не сумеет сказать, где вчерашнюю ночь ночевал. Свалился с неба —
и шабаш!
Я
не только восхищался ею,
не только не жалел в пользу ее похвал
и трубных звуков, но, по временам, возвышался даже до иллюзий.
Что было дальше — я
не помню. Кажется, я хотел еще что-то спросить, но, к счастию,
не спросил, а оглянулся кругом. Вижу: с одной стороны высится Мальберг, с другой — Бедерлей, а я… стою в дыре
и рассуждаю с бесшабашными советниками об «увенчании здания», о том, что людей нет, мыслей нет, а есть
только устав о кантонистах, да
и тот еще надо в архиве отыскивать…
И так мне вдруг сделалось совестно, так совестно, что я круто оборвал разговор, воскликнув...
Само собой разумеется, что западные люди, выслушивая эти рассказы, выводили из них
не особенно лестные для России заключения. Страна эта, говорили они, бедная, населенная лапотниками
и мякинниками. Когда-то она торговала с Византией шкурами, воском
и медом, но ныне, когда шкуры спущены, а воск
и мед за недоимки пошли, торговать стало нечем. Поэтому нет у нее ни баланса, ни монетной единицы, а остались
только желтенькие бумажки, да
и те имеют свойство
только вызывать веселость местных культурных людей.
Мы в этом отношении поставлены несомненно выгоднее. Мы рождаемся с загадкой в сердцах
и потом всю жизнь лелеем ее на собственных боках. А кроме того, мы отлично знаем, что никаких поступков
не будет. Но на этом наши преимущества
и кончаются, ибо дальнейшие наши отношения к загадке заключаются совсем
не в разъяснении ее, а
только в известных приспособлениях. Или, говоря другими словами, мы стараемся так приспособиться, чтоб жить без шкур, но как бы с оными.
Эти"новые жизненные строи"
не только не освежают
и не облегчают, а, напротив, еще больше замучивают.
И дома живучи, я
не знал, куда уйти от тоски, но как
только пропал из глаз вержболовский ручей, так я окончательно почувствовал себя отданным в жертву унынию.
Тогда как им следовало
только осмотреться кругом себя, чтобы просто с полу находку поднять,
и притом
не одну, а целую уйму таковых.
Да, я убежден, что даже на улице, на каждом шагу можно услышать слова, которые для западного человека покажутся
не только новыми, но
и совершенно неожиданными.
Напротив того, негодовать по поводу подобных дол, ежели они по временам прорываются в жизнь, требовать их разъяснения
и преследования — это
не только считается"относящимся"делом, но
и для всякого честного человека обязательным.
Откровенно говоря, я думаю, что слова эти даже
не представляют для западного человека интереса новизны. Несомненно, что
и он в свое время прошел сквозь все эти"слова", но
только позабылих.
И «неотносящиеся дела» у него были,
и «тоска» была,
и Тяпкин-Ляпкин, в качестве козла отпущения, был,
и многое другое, чем мы мним его удивить. Все было, но все позабылось, сделалось ненужным…
Ужели нужно еще доказывать, что такого рода стремление
не только вполне естественно, но
и не заключает в себе никаких угроз?
Пускай он за них
и ответит, а вы,
не желающие подвергать себя участи Тяпкина-Ляпкина, вы должны позабыть об"неотносящихся делах"
и только, в виде неизреченной льготы, можете слегка об них тосковать.
Слушать разглагольствия Удава
и Дыбы
и не чувствовать при этом глубочайшей тоски можно
только под условием несомненного нравственного разложения.
Ни Дыба, ни Удав ничего
не выдумали, а
только возвели в перл создания
и издали в свет.
Что же касается до графа Мамелфина, то он был замечателен лишь тем, что происходил по прямой линии от боярыни Мамелфы Тимофеевны. Каким образом произошел на свет первый граф Мамелфин — предания молчали; в документах же объяснялось просто:"по сей причине". Этот же девиз значился
и в гербе графов Мамелфиных. Но сам по себе граф, о котором идет речь, ничего самостоятельного
не представлял, а был известен
только в качестве приспешника
и стремянного при графе ТвэрдоонтС.
Граф.
Не только не забываю, но всечасно о том помышляю.
И даже, однажды, быв спрошен по этому предмету, отвечал так: если б русский мужик
и добровольно отказался от употребления спиртных напитков, то
и тогда надлежало бы кроткими мерами вновь побудить его возвратиться к оным.