Неточные совпадения
Весело тогда было. Даже увядать казалось
не обидно, потому что была уверенность, что вот-вот опять сейчас расцветешь… В самом ли деле расцветешь, или это так
только видимость одна —
и это ничего. Все равно: волнуешься, суетишься, спрашиваешь знакомых: слышали? а? вот так сюрприз!
Ах, тетенька! хоть я, при моих преклонных летах, более теоретик, нежели практик в такого рода делах, но мне кажется, что если б вы чуточку распространили вырезку в вашем лифе, то, клянусь, самый заматерелый pouilleux —
и тот
не только бы на процесс Засулич, но прямо в огонь за вами пошел!
Стало быть, все мои ссылки на вас
и на кого бы то ни было напрасны
и служат
только к бескорыстному разъяснению дела, а
не к личному моему обелению.
Только они думают, что без них это благополучие совершиться
не может. Когда мы с вами во время оно бреднями развлекались, нам как-то никогда на ум
не приходило, с нами они осуществятся или без нас. Нам казалось, что, коснувшись всех, они коснутся, конечно,
и нас, но того, чтобы при сем утащить кусок пирога… сохрани бог! Но ведь то были бредни, мой друг, которые как пришли, так
и ушли. А нынче — дело. Для дела люди нужны, а люди — вот они!
Этого, тетенька,
и начальство
не требует, а что касается до партикулярных людей, то, право, они совершенно равнодушно отнесутся к тому, какие высокие цели руководят вами в этом случае, а будут
только примечать, что урядник новое кепе купил да усы фабрить начал.
Только то
и выиграла, что
не только"стрижки"
и"нигилистки", но
и самые землемерши стали ее"землемершею"величать…
А так как мы с вами именно
только такие действия
и совершали, то никто нас в бараний рог
и не согнул: пускай гуляют.
Но ежели бы мы увлеклись
и вздумали напомнить, что"errare humanum est" [человеку свойственно заблуждаться (лат.)], то нам объяснили бы, что это пословица, вышедшая из употребления,
и что
не только ссылаться на нее, но
и сомнений по ее поводу возбуждать
не надлежит.
В сущности,
и восточная римская империя
не пропала, а
только места, насиженные"порфирородными"
и"багрянородными", заняли"Мохамедовы сыны".
На днях я зашел в курятную лавку
и в одну минуту самым простым способом всем тамошним"молодцам"бальзам доверия в сердца пролил."Почем, спрашиваю, пару рябчиков продаете?" — Рубль двадцать, господин! — Тогда, махнув в воздухе тросточкой, как делают все благонамеренные люди, когда желают, чтобы, по щучьему велению, двугривенный превратился в полуимпериал, я воскликнул:"Истинно говорю вам:
не успеет курица яйцо снести, как эта самая пара рябчиков будет
только сорок копеек стоить!"
"Да мы всей душой!","да для нас же лучше!","да у нас тогда отбоя от покупателев
не будет!" —
только и слышалось со всех сторон.
Только уж само собой разумеется, что если мы решаемся"внушать доверие", то об errare надо отложить попечение
и для себя
и для других. Потому что, в противном случае, возьмет"молодец"в руки счеты, начнет прикладывать да высчитывать,
и окажется, что ничего дешевого у нас в будущем, кроме кузьки да гессенской мухи,
не предвидится.
Мы всегда были охотники полгать, но
не могу скрыть, что между прежним, так сказать, дореформенным лганьем
и нынешним такая же разница, как между лимоном,
только что сорванным с дерева,
и лимоном выжатым. Прежнее лганье было сочное, пахучее, ядреное; нынешнее лганье — дряблое, безуханное, вымученное.
По форме современное лганье есть
не что иное, как грошовая будничная правда,
только вывороченная наизнанку. Лгун говорит"да"там, где следует сказать"нет", —
и наоборот.
Только и всего, Нет ни украшений, ни слез, ни смеха, ни перла создания — одна дерюжная, черт ее знает, правда или ложь. До такой степени"черт ее знает", что ежели вам в глаза уже триста раз сряду солгали, то
и в триста первый раз
не придет в голову, что вы слышите триста первую ложь.
Вероятно, вы удивитесь моим опасениям относительно основ
и краеугольных камней. Возможное ли дело, скажете вы, чтоб им угрожала какая-нибудь опасность, коль скоро в каждом городе заведено по исправнику, а в каждом селении по уряднику, которые
только и делают, что наблюдают за незыблемостью краеугольных камней? Да, наконец,
и ежечасный опыт ужели
не убеждает…
С неизреченным злорадством набрасываются эти блудницы на облюбованную добычу, усиливаясь довести ее до степени падали,
и когда эти усилия, благодаря общей смуте, увенчиваются успехом, они
не только не чувствуют стыда, но с бесконечным нахальством
и полнейшею уверенностью в безнаказанности срамословят: это мы сделали! мы! эта безмолвная, лежащая во прахе падаль — наших рук дело!
Теперь от нас требуют, чтоб мы исключительно об общей пользе радели, а между тем далеко ли время, когда в"бреднях"(упразднение крепостного права — разве это
не величайшая из"бредней"?)
не только ничего потрясательного
не виделось, но
и прямо таковые признавались благопотребными
и споспешествующими?
Они
не могут забыть, что ренегат когда-то был их противником,
и потому, как
только он сбежал из первоначального лагеря, так сейчас его забирают в лапы: попался! теперь
только держись!
Что нужды, что основы
и не думают шататься, — пускай простодушные люди верят, что они
не только шатаются, но
и окончательно посрамлены.
Или еще: стонут Древляне, оголтели Радимичи, а Корела даже
не помнит, с которых пор одной пушниной питается. Надо утешить
и их: успокойся, Корела! дай
только с основами управиться,
и все будет:
и мамон чистым хлебом набьешь,
и недоимки очистишь!
Однако ж он
не открыл, а
только усмехнулся
и молвил: лучше, как сами своевременно сей сюрприз узнаете.
Нынче вся жизнь в этом заключается: коли
не понимаешь —
не рассуждай! А коли понимаешь — умей помолчать! Почему так? — а потому что так нужно. Нынче всё можно:
и понимать
и не понимать, но
только и в том
и в другом случае нельзя о сем заявлять. Нынешнее время — необыкновенное; это никогда
не следует терять из виду. А завтра, может быть,
и еще необыкновеннее будет, —
и это
не нужно из вида терять. А посему: какое пространство остается между этими двумя дилеммами — по нем
и ходи.
И никто
не удивляется, что
только изъеденные трихинами голоса свободно раздаются в пространстве; напротив, все как бы убедились, что это единственно подходящая формула, которую способна была отыскать для себя торжествующая современность.
Я знаю многих, которые утверждают, что
только теперь
и слышатся в литературе трезвенные слова. А я так, совсем напротив, думаю, что именно теперь-то
и начинается в литературе пьяный угар. Воображение потухло, представление о высших человеческих задачах исчезло, способность к обобщениям признана
не только бесполезною, но
и прямо опасною — чего еще пьянее нужно! Идет захмелевший человек, тыкаясь носом в навозные кучи, а про него говорят: вот от кого услышим трезвенное слово.
—
И всего-то покойный грибков десяток съел, — говорит он, — а уж к концу обеда стал жаловаться. Марья Петровна спрашивает: что с тобой, Nicolas? а он в ответ: ничего, мой друг, грибков поел, так под ложечкой… Под ложечкой да под ложечкой, а между тем в оперу ехать надо — их абонементный день. Ну,
не поехал, меня вместо себя послал.
Только приезжаем мы из театра, а он уж
и отлетел!
Проехала печальная процессия,
и улица вновь приняла свой обычный вид. Тротуары ослизли, на улице — лужи светятся. Однако ж люди ходят взад
и вперед — стало быть, нужно. Некоторые даже перед окном фруктового магазина останавливаются, постоят-постоят
и пойдут дальше. А у иных книжки под мышкой — те как будто робеют. А вот я сижу дома
и не робею. Сижу
и только об одном думаю: сегодня за обедом кислые щи подадут…
И я твердо убежден, что так это
и будет,
только не надобно торопиться, а тем менее понуждать.
Только вы
не очень все-таки"книжку"-то запускайте, потому что,
не ровен час,
и не увидите, как ворошиловское-то ваше гнездо к Финагеичу в руки перейдет.
Ну,
и я, с своей стороны,
не только ничего ему
не дал, а, напротив, сказал: пеняй, братец, сам на себя!
Не дальше как вчера я эту самую мысль подробно развивал перед общим нашим другом, Глумовым,
и представьте себе, что он мне ответил!"К тому, говорит, времени, как все-то устроится, ты такой скотиной сделаешься, что
не только Пушкина с Лермонтовым, а
и Фета с Майковым понимать перестанешь!"
Так что, ежели вы видите массы компарсов, перебегающих с одной стороны улицы на другую, под влиянием общественного переполоха, то это совсем
не значит, что общество изменило своим симпатиям
и антипатиям, а значит
только, что оно
не сознает себя достаточно сильным, чтобы относиться самостоятельно к дворницкому игу.
Наше общество немногочисленно
и не сильно. Притом, оно искони идет вразброд. Но я убежден, что никакая случайная вакханалия
не в силах потушить те искорки, которые уже засветились в нем. Вот почему я
и повторяю, что хлевное ликование может
только наружно окатить общество, но
не снесет его, вместе с грязью, в водосточную яму. Я, впрочем,
не отрицаю, что периодическое повторение хлевных торжеств может повергнуть общество в уныние, но ведь уныние
не есть отрицание жизни, а
только скорбь по ней.
Повторяю: я убежден, что честные люди
не только пребудут честными, но
и победят,
и что на стороне человеконенавистничества останутся лишь люди, вконец раздавленные личными интересами. Я, впрочем, отнюдь
не отрицаю ни силы, ни законности личных интересов, но встречаются между ними столь низменные
и даже столь подлые, что трудно найти почву, на которой можно было бы примириться с ними. Вот эти-то подлые инстинкты
и обладают человеконенавистниками.
Теперь этой Домнушке невступно двадцать лет,
только она уж
не Домнушка, а Ератидушка
и обладает очень серьезными женскими атурами, которыми распоряжается с большим тактом.
— А как попала?.. жила я в ту пору у купца у древнего в кухарках, а Домнушке шестнадцатый годок пошел.
Только стал это старик на нее поглядывать, зазовет к себе в комнату да все рукой гладит. Смотрела я, смотрела
и говорю: ну говорю, Домашка, ежели да ты… А она мне: неужто ж я, маменька, себя
не понимаю?
И точно, сударь! прошло ли с месяц времени, как уж она это сделала,
только он ей разом десять тысяч отвалил. Ну, мы сейчас от него
и отошли.
— Ну, что его жалеть! Пожил-таки в свое удовольствие, старости лет сподобился — чего ему, псу, еще надо? Лежи да полеживай, а то на-тко что вздумал! Ну, хорошо; получили мы этта деньги,
и так мне захотелось опять в Ворошилово, так захотелось! так захотелось!
Только об одном
и думаю: попрошу у барыни полдесятинки за старую услугу отрезать, выстрою питейный да лавочку
и стану помаленьку торговать. Так что ж бы вы думали, Ератидушка-то моя? — зажала деньги в руку
и не отдает!
Одно
только горе у нее: до сих пор ни одного жида
не успела к себе залучить. Но грек уже есть. Такой грек, который, по словам Федосьюшки, торгует орехами, да всё грецкими.
И ей, старушке, по фунту
и по два дарит.
И не думайте! он вас этой десятинкой так поработит, а ежели вы чуть противное слово скажете, так вас по судам из-за нее водить начнет, что рады-радехоньки будете, ежели вас
только в места
не столь отдаленные ушлют!
Во втором часу все кончается. Ужина
не полагается, потому что купцы,
и в течение вообще всей своей жизни,
только закусывают, а настоящим образом есть
не умеют. Огни во всех окнах потушены,
и в квартире водворяется тишина. Кто-то гостит теперь там, за этими спущенными сторами: блондин или брюнет?
Я полагаю, что со временем
и всё одни оазисы будут,
только, как я уже прежде сказал, торопиться
не надо.
Да
и как возможно
не только целое общество, но даже отдельного человека в бараний рог согнуть?
и про какие такие ежовые рукавицы идет речь? где они? откуда их взять?
Однако ж представьте себе такое положение: человек с малолетства привык думать, что главная цель общества — развитие
и самосовершенствование,
и вдруг кругом него точно сбесились все,
только о бараньем роге
и толкуют! Ведь это даже подло. Возражают на это: вам-то какое дело? Вы идите своей дорогой, коли
не чувствуете за собой вины! Как какое дело? да ведь мой слух посрамляется! Ведь мозги мои страдают от этих пакостных слов! да
и учителя в"казенном заведении"недаром же заставляли меня твердить...
Но все это еще
только полбеды: пускай горланы лают! Главная же беда в том, что доктрина ежовых рукавиц ищет утвердить себя при помощи
не одного лая, но
и при помощи утруждения начальства. Утруждение начальства — вот язва, которая точит современную действительность
и которая
не только временно вносит элемент натянутости
и недоверия во взаимные отношения людей, но
и может сделать последних неспособными к общежитию.
По моему мнению, это были правила поистине человеколюбивые,
и не потому
только, что они ограждали честных людей от подыскиваний своекорыстной ябеды, но
и потому, что они воспитывали в обществе чувство гадливости к промышленникам доноса.
И что ж бы вы думали, даже после этого
не только не угомонился, но еще пуще прежнего духом возгорел.
Протест, что ли, он затевал или прямо бунт — этого вам сказать
не умею, но
только не успели сотрапезники по первой мысли обменять, как их тут же, голубчиков,
и накрыли.
Вообще, что касается земства, я, пародируя стих Лермонтова, могу сказать: люблю я земщину,но странною любовью. Или, говоря прямее: вижу в земском человеке нечто двойственное. По наружному осмотру
и по первоначальным диалогам каждый из них — парень хоть куда, а как заглянешь к нему в душу (это
и не особенно трудно: стоит
только на диалоги
не скупиться) — ан там крепостное правозасело.
Только самые слабые особи остались в насиженных гнездах, как бы во свидетельство, что крепостное право
не вовсе умерло, а нечто
и завещало.
А у кого же его больше, нежели у Никанора Дракина, который
не только от дела, но
и от еды свободен?
Едва
только занялись Дракины вплотную лужением больничных рукомойников (в этом собственно
и состояла их"задача", так как"бесплодная"бюрократия даже с луженьем справиться
не могла!), как вдруг пошли слухи, что этим самым они посевают в обществе недовольство существующими порядками
и даже подрывают авторитеты!