Неточные совпадения
Круглый год, всякий вечер, — за исключением трех последних дней страстной недели
и кануна благовещения, когда птица гнезда
не вьет
и стриженая девка косы
не заплетает, — едва
только на дворе стемнеет, зажигаются перед каждым домом, над шатровыми резными подъездами, висячие красные фонари.
У нее вчера вечером было
только шесть временных гостей, но на ночь с ней никто
не остался,
и оттого она прекрасно, сладко выспалась одна, совсем одна, на широкой постели.
—
И ни на одного человека нельзя положиться, — продолжает ворчливо хозяйка. — Что ни прислуга, то стерва, обманщица. А девицы
только и думают, что о своих любовниках. Чтобы
только им свое удовольствие иметь. А о своих обязанностях
и не думают.
Зоя, которая уже кончила играть
и только что хотела зевнуть, теперь никак
не может раззеваться. Ей хочется
не то сердиться,
не то смеяться. У ней есть постоянный гость, какой-то высокопоставленный старичок с извращенными эротическими привычками. Над его визитами к ней потешается все заведение.
Изредка появлялся в заведении цирковый атлет, производивший в невысоких помещениях странно-громоздкое впечатление, вроде лошади, введенной в комнату, китаец в синей кофте, белых чулках
и с косой, негр из кафешантана в смокинге
и клетчатых панталонах, с цветком в петлице
и в крахмальном белье, которое, к удивлению девиц,
не только не пачкалось от черной кожи, но казалось еще более ослепительно-блестящим.
Этот человек, отверженный из отверженных, так низко упавший, как
только может представить себе человеческая фантазия, этот добровольный палач, обошелся с ней без грубости, но с таким отсутствием хоть бы намека на ласку, с таким пренебрежением
и деревянным равнодушием, как обращаются
не с человеком, даже
не с собакой или лошадью,
и даже
не с зонтиком, пальто или шляпой, а как с каким-то грязным предметом, в котором является минутная неизбежная потребность, но который по миновании надобности становится чуждым, бесполезным
и противным.
Пожилой гость в форме благотворительного ведомства вошел медленными, нерешительными шагами, наклоняясь при каждом шаге немного корпусом вперед
и потирая кругообразными движениями свои ладони, точно умывая их. Так как все женщины торжественно молчали, точно
не замечая его, то он пересек залу
и опустился на стул рядом с Любой, которая согласно этикету
только подобрала немного юбку, сохраняя рассеянный
и независимый вид девицы из порядочного дома.
Одну минуту он совсем уж было остановился на Жене, но
только дернулся на стуле
и не решился: по ее развязному, недоступному
и небрежному виду
и по тому, как она искренно
не обращала на него никакого внимания, он догадывался, что она — самая избалованная среди всех девиц заведения, привыкшая, чтобы на нее посетители шире тратились, чем на других.
Они хотели как можно шире использовать свой довольно тяжелый заработок
и потому решили сделать ревизию положительно во всех домах Ямы,
только к Треппелю
не решились зайти, так как там было слишком для них шикарно.
И, должно быть,
не одни студенты, а все случайные
и постоянные посетители Ямы испытывали в большей или меньшей степени трение этой внутренней душевной занозы, потому что Дорошенко торговал исключительно
только поздним вечером
и ночью,
и никто у него
не засиживался, а так
только заезжали мимоходом, на перепутье.
— Толстенький! — ластилась одетая жокеем Вера к приват-доценту, карабкаясь к нему на колени, — у меня есть подруга одна,
только она больная
и не может выходить в залу. Я ей снесу яблок
и шоколаду? Позволяешь?
А в Платонове
не только не было этого привычного виляния хвостом перед молодежью, но, наоборот, чувствовалось какое-то рассеянное, спокойное
и вежливое равнодушие.
Платонов опять сделал вид, что
не расслышал дерзости, сказанной студентом. Он
только нервно скомкал в пальцах салфетку
и слегка отшвырнул ее от себя.
И опять его веки дрогнули в сторону Бориса Собашникова.
И ведь я
не только уверен, но я твердо знаю, что для счастия этой самой Берточки, нет, даже
не для счастия, а предположим, что у Берточки сделается на пальчике заусеница, — так вот, чтобы эта заусеница прошла, — вообразите на секунду возможность такого положения вещей!
— Простите: я
не сравнивал людей, а
только обобщал первоисточник чувства. Я мог бы привести для примера
и самоотверженную любовь матерей-животных. Но вижу, что затеял скучную материю. Лучше бросим.
И я хотел
только сказать, что я умею видеть, но именно
не умею наблюдать.
Несмотря на неожиданность такого оборота ссоры, никто
не рассмеялся.
Только Манька Беленькая удивление ахнула
и всплеснула руками. Женя с жадным нетерпением перебегала глазами от одного к другому.
— Ну, положим! Я
и сам так дам сдачи, что
не обрадуешься! — грубо, совсем по-мальчишески, выкрикнул Собашников. —
Только не стоит рук марать обо всякого… — он хотел прибавить новое ругательство, но
не решился, — со всяким…
И вообще, товарищи, я здесь оставаться больше
не намерен. Я слишком хорошо воспитан, чтобы панибратствовать с подобными субъектами.
Лихонин всем был рад, но Ярченко сначала — пока ему
Не бросилось в голову шампанское —
только поднимал кверху свои коротенькие черные брови с боязливым, удивленным
и наивным видом.
— Нет, брат, ошибся! — сказал Лихонин
и прищелкнул языком. —
И не то, что я по убеждению или из принципа… Нет! Я, как анархист, исповедываю, что чем хуже, тем лучше… Но, к счастию, я игрок
и весь свой темперамент трачу на игру, поэтому во мне простая брезгливость говорит гораздо сильнее, чем это самое неземное чувство. Но удивительно, как совпали наши мысли. Я
только что хотел тебя спросить о том же.
— Когда она прекратится — никто тебе
не скажет. Может быть, тогда, когда осуществятся прекрасные утопии социалистов
и анархистов, когда земля станет общей
и ничьей, когда любовь будет абсолютно свободна
и подчинена
только своим неограниченным желаниям, а человечество сольется в одну счастливую семью, где пропадет различие между твоим
и моим,
и наступит рай на земле,
и человек опять станет нагим, блаженным
и безгрешным. Вот разве тогда…
— Да, я знаю, что все эти фальшивые мероприятия чушь
и сплошное надругательство, — перебил Лихонин. — Но пусть я буду смешон
и глуп —
и я
не хочу оставаться соболезнующим зрителем, который сидит на завалинке, глядит на пожар
и приговаривает: «Ах, батюшки, ведь горит… ей-богу горит! Пожалуй,
и люди ведь горят!», а сам
только причитает
и хлопает себя по ляжкам.
Члены общества, точно сговорившись, умирают, сходят с ума, проворовываются, стреляются или вешаются, освобождается вакансия за вакансией, повышения следуют за повышениями, вливаются новые элементы,
и, смотришь, через два года нет на месте никого из прежних людей, все новое, если
только учреждение
не распалось окончательно,
не расползлось вкось.
Когда его жена уходила на платформу освежиться, он рассказывал такие вещи, от которых генерал расплывался в блаженную улыбку, помещик ржал, колыхая черноземным животом, а подпоручик,
только год выпущенный из училища, безусый мальчик, едва сдерживая смех
и любопытство, отворачивался в сторону, чтобы соседи,
не видели, что он краснеет.
Спросите где угодно, в любом магазине, который торгует сукнами или подтяжками Глуар, — я тоже представитель этой фирмы, — или пуговицами Гелиос, — вы спросите
только, кто такой Семен Яковлевич Горизонт, —
и вам каждый ответит: «Семен Яковлевич, — это
не человек, а золото, это человек бескорыстный, человек брильянтовой честности».
— Да накажи меня бог! А впрочем, позвольте, молодой человек! Вы сами понимаете. Я был холостой,
и, конечно, понимаете, всякий человек грешен… Теперь уж, конечно,
не то. Записался в инвалиды. Но от прежних дней у меня осталась замечательная коллекция. Подождите, я вам сейчас покажу ее.
Только, пожалуйста, смотрите осторожнее.
Несколько раз в продолжение суток Горизонт заходил в третий класс, в два вагона, разделенные друг от друга чуть ли
не целым поездом. В одном вагоне сидели три красивые женщины в обществе чернобородого, молчаливого сумрачного мужчины. С ним Горизонт перекидывался странными фразами на каком-то специальном жаргоне. Женщины глядели на него тревожно, точно желая
и не решаясь о чем-то спросить. Раз
только, около полудня, одна из них позволила себе робко произнести...
Ему приходилось удовлетворять
и садические
и мазохические наклонности своих клиентов, а иногда обслуживать
и совсем противоестественные половые извращения, хотя, надо сказать, что за последнее он брался
только в редких случаях, суливших большую несомненную прибыло Раза два-три ему приходилось отсиживать в тюрьме, но эти высидки шли ему впрок: он
не только не терял хищнического нахрапа
и упругой энергии в делах, но с каждым годом становился смелее, изобретательнее
и предприимчивее.
— Ах, Захар! Опять «
не полагается»! — весело воскликнул Горизонт
и потрепал гиганта по плечу. — Что такое «
не полагается»? Каждый раз вы мне тычете этим самым своим «
не полагается». Мне всего
только на три дня.
Только заключу арендный договор с графом Ипатьевым
и сейчас же уеду. Бог с вами! Живите себе хоть один во всех номерах. Но вы
только поглядите, Захар, какую я вам привез игрушку из Одессы! Вы таки будете довольны!
Это была женщина, вернее сказать, отставная девка, которые водятся
только на юге России,
не то полька,
не то малороссиянка, уже достаточно старая
и богатая для того, чтобы позволить себе роскошь содержать мужа (а вместе с ним
и кафешантан), красивого
и ласкового полячка. Горизонт
и Барсукова встретились, как старые знакомые. Кажется, у них
не было ни страха, ни стыда, ни совести, когда они разговаривали друг с другом.
— Мадам Барсукова! Я вам могу предложить что-нибудь особенного! Три женщины: одна большая, брюнетка, очень скромная, другая маленькая, блондинка, но которая, вы понимаете, готова на все, третья — загадочная женщина, которая
только улыбается
и ничего
не говорит, но много обещает
и — красавица!
— Кажется, мадам Барсукова, мы с вами
не в первый раз имеем дело. Обманывать я вас
не буду
и сейчас же ее привезу сюда.
Только прошу вас
не забыть, что вы моя тетка,
и в этом направлении, пожалуйста, работайте. Я
не пробуду здесь, в городе, более чем три дня.
Никто
не обращал внимания на ее прелестные глаза,
и брали ее
только в,тех случаях, когда под рукой
не было никакой другой.
— Именно! Я вас очень люблю, Рязанов, за то, что вы умница. Вы всегда схватите мысль на лету, хотя должна сказать, что это
не особенно высокое свойство ума.
И в самом деле, сходятся два человека, вчерашние друзья, собеседники, застольники,
и сегодня один из них должен погибнуть. Понимаете, уйти из жизни навсегда. Но у них нет ни злобы, ни страха. Вот настоящее прекрасное зрелище, которое я
только могу себе представить!
— О нет, нет, Елена Викторовна. Я вас предупреждал
только из любви к вам. Но если вы прикажете, то я готов идти, куда хотите.
Не только в это сомнительное предприятие, но хоть
и на самую смерть.
И, уткнувшись лицом в опустившиеся на стол руки, она беззвучно зарыдала.
И опять никто
не позволил себе задать ей какой-нибудь вопрос.
Только Женька побледнела от злобы
и так прикусила себе нижнюю губу, что на ней потом остался ряд белых пятен.
Лихонин смутился. Таким странным ему показалось вмешательство этой молчаливой, как будто сонной девушки. Конечно, он
не сообразил того, что в ней говорила инстинктивная, бессознательная жалость к человеку, который недоспал, или, может быть, профессиональное уважение к чужому сну. Но удивление было
только мгновенное. Ему стало почему-то обидно. Он поднял свесившуюся до полу руку лежащего, между пальцами которой так
и осталась потухшая папироса,
и, крепко встряхнув ее, сказал серьезным, почти строгим голосом...
— Видишь ли, князь, — сказал он, в смущении вертя пуговицу на тужурке товарища
и не глядя ему в глаза,ты ошибся. Это вовсе
не товарищ в юбке, а это… просто я сейчас был с коллегами, был… то есть
не был, а
только заехал на минутку с товарищами на Ямки, к Анне Марковне.
Это-то
и была знакомая Лихонину баба Грипа, та самая, у которой в крутые времена он
не только бывал клиентом, но даже кредитовался. Она вдруг узнала Лихонина, бросилась к нему, обняла, притиснула к груди
и поцеловала прямо в губы мокрыми горячими толстыми губами. Потом она размахнула руки, ударила ладонь об ладонь, скрестила пальцы с пальцами
и сладко, как умеют это
только подольские бабы, заворковала...
Я
только хочу спросить, удобно ли ей было спать
и не хочет ли она чаю».
— Подожди, Любочка! Подожди, этого
не надо. Понимаешь, совсем, никогда
не надо. То, что вчера было, ну, это случайность. Скажем, моя слабость. Даже более: может быть, мгновенная подлость. Но, ей-богу, поверь мне, я вовсе
не хотел сделать из тебя любовницу. Я хотел видеть тебя другом, сестрой, товарищем… Нет, нет ничего: все сладится, стерпится.
Не надо
только падать духом. А покамест, дорогая моя, подойди
и посмотри немножко в окно: я
только приведу себя в порядок.
Александра ушла,
и долго еще слышались в Коридоре ее старческие шлепающие шаги
и невнятное бормотанье. Она склонна была в своей суровой ворчливой доброте многое прощать студенческой молодежи, которую она обслуживала уже около сорока лет. Прощала пьянство, картежную игру, скандалы, громкое пение, долги, но, увы, она была девственницей,
и ее целомудренная душа
не переносила
только одного: разврата.
— Да-а, — протянула она, как ребенок, который упрямится мириться, — я же вижу, что я вам
не нравлюсь. Так что ж, — вы мне лучше прямо скажите
и дайте немного на извозчика,
и еще там, сколько захотите… Деньги за ночь все равно заплачены,
и мне
только доехать… туда.
Слог его отличался пылкостью, пышностью
и образностью,
и его речи
не только не мешал, а даже как-то странно, своеобразно украшал ее кавказский акцент с характерным цоканьем
и гортанными звуками, похожими то на харканье вальдшнепа, то на орлиный клекот.
— А ведь
и в самом деле, — вмешался Лихонин, — ведь мы
не с того конца начали дело. Разговаривая о ней в ее присутствии, мы
только ставим ее в неловкое положение. Ну, посмотрите, у нее от растерянности
и язык
не шевелится. Пойдем-ка, Люба, я тебя провожу на минутку домой
и вернусь через десять минут. А мы покамест здесь без тебя обдумаем, что
и как. Хорошо?
— Врожденных вкусов нет, как
и способностей. Иначе бы таланты зарождались
только среди изысканного высокообразованного общества, а художники рождались бы
только от художников, а певцы от певцов, а этого мы
не видим. Впрочем, я
не буду спорить. Ну,
не цветочница, так что-нибудь другое. Я, например, недавно видал на улице, в магазинной витрине сидит барышня
и перед нею какая-то машинка ножная.
— Болван! — бросил ему Соловьев
и продолжал: — Так вот, машинка движется взад
и вперед, а на ней, на квадратной рамке, натянуто тонкое полотно,
и уж я, право,
не знаю, как это там устроено, я
не понял, но
только барышня водит по экрану какой-то металлической штучкой,
и у нее выходит чудесный рисунок разноцветными шелками.
Если бы
не обычный авторитет Симановского
и не важность, с которой он говорил, то остальные трое расхохотались бы ему в лицо. Они
только поглядели на него выпученными глазами.
— А все же вы паспорт, господин Лихонин, непременно завтра же предъявите, — настойчиво сказал управляющий на прощанье. — Как вы человек почтенный, работящий,
и мы с вами давно знакомы, также
и платите вы аккуратно, то
только для вас делаю. Времена, вы сами знаете, какие теперь тяжелые. Донесет кто-нибудь,
и меня
не то что оштрафуют, а
и выселить могут из города. Теперь строго.
— Нет, так нельзя, Люба! Так невозможно дальше,говорил десять минут спустя Лихонин, стоя у дверей, укутанный, как испанский гидальго плащом, одеялом. — Завтра же я найму тебе комнату в другом доме.
И вообще, чтобы этого
не было! Иди с богом, спокойной ночи! Все-таки ты должна дать честное слово, что у нас отношения будут
только дружеские.