Неточные совпадения
Грозен был царь
только для порока, да
и то зла долго
не помнил.
Бирон же, добиваясь возможности погубить своего соперника,
не только не показывал, что оскорблялся его гордостью, но, напротив, казался к нему особенно внимателен
и при всяком случае старался обратить на него милости ее величества.
— Пустяки!.. Дом с людьми, как
и мы!..
Только не забудь условия.
— Я твой слуга, ты моя кукона
и благодетельница; поишь, кормишь, одеваешь меня… Разве
только убить себя велишь, тогда тебя
не послушаю. Да из какой же беды хочешь себя исковеркать?
Ей вздумалось быть там ныне,
не предварив никого,
и только едва успели придворные послать к герцогу нарочного уведомить его об этом
и двух дежурных пажей в самый манеж приготовить там все к приезду государыни.
О ренегатстве его, скрываемом им в Петербурге,
только недавно узнала государыня
и искала случая наказать его за этот поступок
не как члена благоустроенного общества, а как получеловека, как шута.
Каким образом этот крест попал к ней, она
не помнила;
только не забыла, что женщина, которая вынесла ее из пожарища, когда горел отцовский дом, строго наказывала ей никогда
не покидать святого знамения Христа
и, как она говорила, благословения отцовского.
Разумеется,
и княжна умоляла Василия Кирилловича
не сказывать Волынскому, что она иногда говорит о нем: учитель обещал, но был верен своему слову
только до первой встречи с покровителем.
Исполняю
не только это желание, но
и обнаруживаю вам обстоятельства, скрытые для вас доныне.
Мне больно видеть каждый день, что все мысли, все чувства
и поступки Бирона вертятся кругом одной его особы, что он живет
только для своего лица, а
не для славы
и блага России.
Ответ герцогу привезите завтра лично, по обыкновению, в приемные часы. Будьте осторожны,
не проговоритесь
не только словами, но
и наружностью. Скрывайте себя до времени, а то все испортите.
В самом деле, араб
только что успел встать, как вошел секретарь кабинет-министра. Смущение на лице господина
и слуги встретило его; но он сделал вид, что ничего
не примечает, скорчил свою обыкновенную гримасу
и, съежившись, ожидал вызова Артемия Петровича начать разговор.
Здесь Артемий Петрович остановился, посмотрев зорко на секретаря. Этот
не думал отвечать. Все, что говорил кабинет-министр, была, к несчастию, горькая существенность, но существенность, которую, при настоящих обстоятельствах
и с таким пылким, неосторожным характером, каков был Волынского, нельзя было переменить. Зуда пожал
только плечами
и покачал опять головой.
Не памятую, что со мною тогда совершалось, памятую
только, что сия оплеуха была нечто между трепанием руки
и теплым дуновением шестикрылого серафима.
Верьте, что она, когда нужно, проведет
не только профессора красноречия, но
и поседелого в дипломации мужа.)
— Из земли выходцев, где главные достоинства — счастие
и отвага, — прервал Волынской, — жаль
только, что он
не наш выходец,
и навеки!
— Вот видишь, любезный друг, — сказал он, — я
только что пред вами получил прошение на имя государыни за подписью какого-то Горденки
и еще нескольких важных лиц. В нем описываются злодеяния Бирона. Но — слышишь? просят вина!
Не взыщи. Завтра в восемь часов утра приезжай ко мне с нашими задушевными — я вам расскажу все подробно.
Да какая же чара! — прибавил он, наливая бокал, —
не только с хмельком, да
и с зельицем…
Маски в лунную ночь на кладбище —
и еще каком, боже мой! — где трупы
не зарывались: инка, Семирамида, капуцин, чертенок, это разнородное собрание, борющееся с мертвецами, которые, казалось им, сжимали их в своих холодных объятиях, хватали когтями, вырастали до неба
и преследовали их стопами медвежьими; стая волков, с вытьем отскочившая при появлении нежданных гостей
и ставшая в чутком отдалении, чтобы
не потерять добычи, — таков был дивертисмент, приготовленный догадливою местью героям, храбрым
только на доносы.
Горничная искренно любила свою госпожу,
и нельзя было
не любить ее. Обворожительная своею красотой
и детскою добротою сердца, Мариорица казалась существом, похищенным из двух раев — магометова
и христианского. Груне гораздо было бы приятнее повести любовное дело, в котором она могла бы показать все свое мастерство
и усердие, нежели шпионить против нее, но выступить из повеления Липмана, обер-гофкомиссара, любимца Биронова
и крестника государынина, можно было
только положа голову в петлю.
«Вдруг из княжон в цыганки! Каково так упасть?» — повторяет про себя Мариула
и просит вновь своего товарища, слугу
и друга помочь ее горю.
Только ему одному поверила она частью свою тайну: душа его для тайны Мариулы, как крыша гробовая — раз заколоченная,
не открывается ни для кого.
Только на площадке, против Гостиного двора, видны два человека. Они как бы обезумленные,
не понимая ничего,
не зная, что делается около них
и что им делать, ожидая чего-то ужасного, стоят на одном месте. Эти два человека наши цыганы.
— Начинаю верить, что ты
не причастна злодеяниям разбойника; а то жаль было мне славной бабенки. Зато
и голова у тебя цела, да еще жди милостей от самого герцога. Барин большой, выше его нет в России — что я говорю, в России? — в подсолнечной! барин добрый, щедрый, стоит
только знать его.
— Сказывал
только, что ищет выместить на ком-то свою обиду, а на ком
и как —
не пояснил мне.
— Об ней
не хлопочи. Она, пристав
и другие, кто дорогою
только знавал проклятого хохла, что нагородил нам столько дела, — все под присягою сказали…
Не отвечая ничего,
только поглядывая частенько на свою кукону, как бы удостоверяясь, что она жива, свободна
и с ним, цыган повел ее в Рыбачью слободу.
Когда они проснулись, был уже вечер. На столе, покрытом скатертью с красною оторочкой, горела сальная свеча. Девочка, проворная, как белка, ставила на него огромные ломти черного хлеба
и огромную деревянную солоницу с узорочною резьбой. Хозяйки
не видать было. Котенок играл бумажкой, которую на нитке спускала с полатей трехлетняя девочка. Из-под белых волос ее, расправленных гребешком, словно волны молодого барашка,
и свесившихся вместе с головой, можно было
только видеть два голубые плутоватые глазка.
Шасть к себе на двор, вошел в избу;
только что хотел крестное знамение сотворить, да
не смог: из-за печки сверкнул кто-то очами
и подразнил языком, пусто бы ему было!
— Девочка что-то больно кричала, как стали ее крестить, но потом росла себе пригожая
и смышленая,
только смаленька все задумывалась да образов боялась
и ладану
не любила. А как вошла в пору да в разум, порассказал ей неведомо кто, как отец потерял молитву ее. С того дня ей попритчилось,
и стала она кликать на разные голоса. Вот ее-то, бедную, видели вы. Кажись, теперь нечистому недолго в ней сидеть. Помощь божья велика нам, грешным. А вы помните, други мои, слово дурное
и хорошее
не мимо идет.
Слышно клохтанье
и мяуканье;
только не разберешь, кот ли клохчет
и петух мяучит, или наоборот.
Мариула
не в силах отвечать,
только стонет; хватается за его рукав, крепко, судорожно сжимает его
и, готовая упасть от нестерпимой боли, виснет на нем. При свете месяца цыган всматривается в лицо своей куконы
и каменеет от ужаса. Он
не сомневается более: несчастная мать изуродовала себя крепкою водкой.
Поутру стучались в хижину; несли, по ежедневному обычаю, приношения лекарке: кто вязанку дров, кто горшок с похлебкою
только что из печи, кто пришел с вызовом истопить избу. Долго
не было ответа. Наконец, вышла старшая внука
и извинилась, что к бабушке нельзя: она-де ночью возилась с одною больной
и только к утру прилегла отдохнуть. Приношения осторожно приняты, услуги отложили до полдня.
И в самом деле,
только что к полдню проснулись в избушке. Сделали новые перевязки больной
и между тем спросили, как ее угораздило, после строгого наказу, испытать лютого зелья. Цыганка рассказала, что она впросонках слышала, как на полке возился котенок; она встала, хотела по нем ударить
и зацепила рукавом за пузырек… остального будто за жестокою болью
не помнила.
Первый был
только строгий, безотговорочный исполнитель тайных приговоров, исправная хлопушка, которою колотил людей, как мух,
не зная, однако ж, за что их душил: одним словом, немой, готовый по первому взгляду своего повелителя накинуть петлю; другой — ловкий, умный лазутчик, советник, фактор
и допросчик по всем делам, где дух человека
и гражданина выказывал себя в словах, или даже намеках, благородным противником властолюбивой личности временщика.
— Да, этого человека ничем
не удовлетворишь, ничем
не задобришь
и не испугаешь! Он везде, где
только может, мне поперечит, он грезится мне
и во сне, как шлагбаум, который, того
и гляди, ударит меня по голове; он портит мне беспрестанно кровь…
и пока голова на плечах его, я
не тверд, у меня связаны руки, я сам-друг властвую… ты понимаешь меня?
Липман
не читывал
не только Гомера,
и календаря, догадался тотчас, о чем дело шло.
—
И Волынской
не посмеет отказать.
Только надо как можно скорей, ваша светлость!
— О, о! зачем это?.. (Он слегка отдернул было руку, но тот успел уловить ее своими устами.) Поверь, я
не оставляю тебя
и на новом твоем месте. А чтобы на первых порах доказать мои милости, вот что я для тебя делаю, —
только, пожалуйста,
не мучь меня своею благодарностию! Слышишь?..
В расчетах этих он
не догадался
только, что хотя просвещенной национальности
не существовало в России, но семя ее заброшено в каждом человеке, где лишь
только есть народ;
и потому действовать именем ее легко было в лице той, которая, как дочь Великого Петра, отца отечества, могла возбудить эту народность лучше сборища патриотов, действующих от себя.
Мало? — велите им сбить яблоко,
не только с головы сына… с младенца у груди жены,
и поманите их калачом, на котором золотыми буквами напишут: «Милость Бирона» —
и они целый пук стрел избудут, лишь бы попасть в заданную цель.
Душа его, как разгневанный орел, рвала на части животных, им
только взвиденных,
и впивалась даже могучими когтями в тигра, который был ему
не по силам.
— Я говорю
только, что вы сделали, а
не то, что вы хотите заставить меня мыслить. Кто же смеет лишать вас заслуг ваших?.. Вы знаете,
не я ли всегда первый ценил их достойным образом
и… последняя милость…
— Я
не дитя или женщина, чтобы мог быть обманут слухами, — сказал Волынской. — Я имею свидетельства
и, если нужно, представлю их: но
только самой императрице. Увидим, что она скажет, когда узнает, что отец семейства, измученный пыткою за недоимки, зарезал с отчаяния все свое семейство, что другой отнес трех детей своих в поле
и заморозил их там…
Входя в него,
не заботится, как примет его государыня; он думает
только о восторге с Мариорицей. Сердце его трепещет, как у молодого человека, вступающего в первый раз в свет.
И вот он в комнате, где принимает его императрица Анна Иоанновна. Она забавлялась в ней игрою на бильярде, которую так же любила, как верховую езду
и стрельбу из ружья.
— Червяк в голове! — отвечал старик угрюмо, — а когда червяк у русского заведется, так
и сам принц
не только кур, но
и коршунов
не выгонит его.
Тронутый герцог, со слезами на глазах, поклялся даже сделать уступки своих прав Волынскому, чтобы
только угодить обожаемой государыне. В сердце же клялся помириться с ним тогда лишь, когда увидит голову его на плахе. Он убежден был тайною запискою, найденною в карете, что еще
не время действовать решительно,
и потому скрыл глубоко свою ненависть.
— Я, господин, но
только не пригожая, таланливая Мариула, на которой ты останавливал свои высокие очи. Со мною случилась беда… я обварилась кипятком
и… признаешь ли меня теперь?
— О, с этих пор ты можешь открывать при мне все лицо свое. Я
не буду тебя бояться… Бедная!
и что ж, у тебя была
только одна дочь?
Между адмиралтейством
и Зимним дворцом, как бы по мановению волшебного жезла, встало в несколько дней дивное здание, какого ни одна страна, кроме России,
не производила
и какое мог
только произвесть суровый север наш с помощью жестокой зимы 1740 года.
Он спрашивает
только о своем экипаже; ему докладывают, что сани его приезжали во дворец, но так как его
не нашли там нигде, то
и отослали их домой.