Неточные совпадения
На барина своего, отставного полковника Егора Николаевича Бахарева, он смотрел глазами солдат прошлого времени, неизвестно за что считал его своим благодетелем
и отцом-командиром, разумея, что повиноваться ему
не только за страх, но
и за совесть сам бог повелевает.
— Ничуть это
не выражает его глупости. Старик свое дело делает. Ему так приказано, он так
и поступает. Исправный слуга,
и только.
— Исправиться? — переспросила игуменья
и, взглянув на Лизу, добавила: — ну, исправляются-то или меняются к лучшему
только богатые, прямые, искренние натуры, а кто весь век лгал
и себе,
и людям
и не исправлялся в молодости, тому уж на старости лет
не исправиться.
— Этой науки, кажется,
не ты одна
не знаешь. По-моему, жить надо как живется; меньше говорить, да больше делать,
и еще больше думать;
не быть эгоисткой,
не выкраивать из всего
только одно свое положение,
не обращая внимания на обрезки, да, главное дело,
не лгать ни себе, ни людям. Первое дело
не лгать. Людям ложь вредна, а себе еще вреднее. Станешь лгать себе, так всех обманешь
и сама обманешься.
—
И не так уж очень трудно. Брыкаться
не надо. Брыканьем ничему
не поможешь,
только ноги себе же отобьешь.
— Нет,
не только: можно
и жить,
и любить,
и делать других счастливыми.
Я
только не пристала к вралям
и не рассталась со смыслом.
— Что вы, что вы это, — закрасневшись, лепетала сестра Феоктиста
и протянула руку к
только что снятой шапке; но Лиза схватила ее за руки
и, любуясь монахиней, несколько раз крепко ее поцеловала. Женни тоже
не отказалась от этого удовольствия
и, перегнув к себе стройный стан Феоктисты, обе девушки с восторгом целовали ее своими свежими устами.
— Что, мол, пожар, что ли?» В окно так-то смотрим, а он глядел, глядел на нас, да разом как крикнет: «Хозяин, говорит, Естифей Ефимыч потонули!» — «Как потонул? где?» — «К городничему, говорит, за реку чего-то пошли, сказали, что коли Федосья Ивановна, — это я-то, — придет, чтоб его в чуланчике подождали, а тут, слышим, кричат на берегу: „Обломился, обломился, потонул!“ Побегли — ничего уж
не видно,
только дыра во льду
и водой сравнялась, а приступить нельзя, весь лед иструх».
И не знаю я, как уж это все я
только пережила!
Мать Агния тихо вошла в комнату, где спали маленькие девочки, тихонько приотворила дверь в свою спальню
и, видя, что там
только горят лампады
и ничего
не слышно, заключила, что гости ее уснули,
и, затворив опять дверь, позвала белицу.
— Нет-с, нынче
не было его. Я все смотрела, как народ проходил
и выходил, а
только его
не было: врать
не хочу.
— Да ведь я
и не докладала, что она чем-нибудь тут причинна, а я
только…
— Нет, матушка, верно, говорю:
не докладывала я ничего о ней, а
только докладала точно, что он это, как взойдет в храм божий, так уставит в нее свои бельмы поганые
и так
и не сводит.
Верстовой столб представляется великаном
и совсем как будто идет, как будто вот-вот нагонит; надбрежная ракита смотрит горою,
и запоздалая овца, торопливо перебегающая по разошедшимся половицам моста, так хорошо
и так звонко стучит своими копытками, что никак
не хочется верить, будто есть люди, равнодушные к красотам природы, люди, способные то же самое чувствовать, сидя вечером на каменном порожке инвалидного дома, что чувствуешь
только, припоминая эти милые, теплые ночи, когда
и сонная река, покрывающаяся туманной дымкой, <
и> колеблющаяся возле ваших ног луговая травка,
и коростель, дерущий свое горло на противоположном косогоре, говорят вам: «Мы все одно, мы все природа, будем тихи теперь, теперь такая пора тихая».
—
И то правда.
Только если мы с Петром Лукичом уедем, так ты, Нарцис, смотри!
Не моргай тут… действуй. Чтоб все, как говорил… понимаешь: хлопс-хлопс,
и готово.
— Что такое? что такое? — Режьте скорей постромки! — крикнул Бахарев, подскочив к испуганным лошадям
и держа за повод дрожащую коренную, между тем как упавшая пристяжная барахталась, стоя по брюхо в воде, с оторванным поводом
и одною
только постромкою. Набежали люди, благополучно свели с моста тарантас
и вывели,
не входя вовсе в воду, упавшую пристяжную.
Уроков Помада никак
не мог набрать
и имел
только два урока в доме богатого купца Конопатина, который платил ему восемь рублей в месяц за работу с восемью бестолковыми ослятами.
Кого бы вы ни спросили о Помаде, какой он человек? — стар
и мал ответит
только: «так, из поляков»,
и словно в этом «из поляков» высказывалось категорическое обвинение Помады в таком проступке, после которого о нем уж
и говорить
не стоило.
Но как бы там ни было, а
только Помаду в меревском дворе так, ни за что ни про что, а никто
не любил. До такой степени
не любили его, что, когда он, протащившись мокрый по двору, простонал у двери: «отворите, бога ради, скорее», столяр Алексей, слышавший этот стон с первого раза, заставил его простонать еще десять раз, прежде чем протянул с примостка руку
и отсунул клямку.
— Полно. Неш я из корысти какой! А то взаправду хоть
и подари: я себе безрукавочку такую, курточку сошью; подари.
Только я ведь
не из-за этого. Я что умею, тем завсегда готова.
— Конечно, конечно,
не все,
только я так говорю… Знаешь, — старческая слабость: все как ты ни гонись, а всё старые-то симпатии, как старые ноги, сзади волокутся. Впрочем, я
не спорщик. Вот моя молодая команда, так те горячо заварены, а впрочем, ладим,
и отлично ладим.
Народ говорит, что
и у воробья,
и у того есть амбиция, а человек, какой бы он ни был, если
только мало-мальски самостоятелен, все-таки
не хочет быть поставлен ниже всех.
Вот тоже доктор у нас есть, Розанов, человек со странностями
и даже
не без резкостей, но
и у этого самые резкости-то как-то затрудняюсь, право, как бы тебе выразить это… ну,
только именно резки,
только выказывают прямоту
и горячность его натуры, а вовсе
не стремятся смять, уничтожить, стереть человека.
— А например, исправник двести раков съел
и говорит: «
не могу завтра на вскрытие ехать»; фельдшер в больнице бабу уморил ни за што ни про што; двух рекрут на наш счет вернули; с эскадронным командиром разбранился; в Хилкове бешеный волк человек пятнадцать на лугу искусал, а тут немец Абрамзон с женою мимо моих окон проехал, — беда да
и только.
— Что ж делать. Я
только узнал о его несчастье
и не могу тронуться к нему, ожидая с минуты на минуту непременного заседателя, с которым тотчас должен выехать.
— Ни-ни-ни! — остановил ее Бахарев. — У нее целую ночь были истерики,
и она
только перед утром глаза сомкнула,
не ходи к ней,
не буди ее, пусть успокоится.
— Ну, однако, это уж надоело. Знайте же, что мне все равно
не только то, что скажут обо мне ваши знакомые, но даже
и все то, что с этой минуты станете обо мне думать сами вы,
и моя мать,
и мой отец. Прощай, Женни, — добавила она
и шибко взбежала по ступеням крыльца.
— Нет,
не таков. Ты еще осенью был человеком, подававшим надежды проснуться, а теперь, как Бахаревы уехали, ты совсем — шут тебя знает, на что ты похож — бестолков совсем, милый мой, становишься. Я думал, что Лизавета Егоровна тебя повернет своей живостью, а ты, верно,
только и способен миндальничать.
Только взглянувши в отворенную дверь гостиной, можно было почувствовать, что это
не настоящий мрак
и что есть место, где еще темнее.
— Ну,
и прекрасно,
и птичницу сюда на минутку пошлите, а мы сейчас переведем Лизавету Егоровну.
Только чтоб она вас здесь
не застала: она ведь, знаете, такая… деликатная, — рассказывал доктор, уже сходя с конторского крылечка.
Когда люди входили в дом Петра Лукича Гловацкого, они чувствовали, что здесь живет совет
и любовь, а когда эти люди знакомились с самими хозяевами, то уже они
не только чувствовали витающее здесь согласие, но как бы созерцали олицетворение этого совета
и любви в старике
и его жене. Теперь люди чувствовали то же самое, видя Петра Лукича с его дочерью. Женни, украшая собою тихую, предзакатную вечерню старика, умела всех приобщить к своему чистому празднеству, ввести в свою безмятежную сферу.
До приезда Женни старик жил, по собственному его выражению, отбившимся от стада зубром: у него было чисто, тепло
и приютно, но
только со смерти жены у него было везде тихо
и пусто. Тишина этого домика
не зналась со скукою, но
и не знала оживления, которое снова внесла в него с собою Женни.
Теперь Главная улица была знаменита
только тем, что по ней при малейшем дожде становилось море
и после целый месяц
не было ни прохода, ни проезда.
Все уездные любители церковного пения обыкновенно сходились в собор к ранней обедне, ибо Никон Родионович всегда приходили помолиться за ранней,
и тут пели певчие. Поздней обедни Никон Родионович
не любили
и ядовито замечали, что к поздней обедне
только ходят приказничихи хвастаться, у кого новые башмаки есть.
Общество распадалось
не только прежним делением на аристократию чина, аристократию капитала
и плебейство, но из него произошло еще небывалое дотоле выделение так называемых в то время новых людей.
Тут все имело
только свое значение. Было много веры друг в друга, много простоты
и снисходительности, которых
не было у отцов, занимавших соответственные социальные амплуа,
и нет у детей, занимающих амплуа даже гораздо выгоднейшие для водворения простоты
и правды житейских отношений.
А когда бархатная поверхность этого луга мало-помалу серела, клочилась
и росла, деревня вовсе исчезала,
и только длинные журавли ее колодцев медленно
и важно, как бы по собственному произволу, то поднимали, то опускали свои шеи, точно
и в самом деле были настоящие журавли, живые, вольные птицы божьи, которых
не гнет за нос к земле веревка, привязанная человеком.
А дунет ветерок, гренадеры зашатаются с какими-то решительными намерениями, повязочки суетливо метнутся из стороны в сторону,
и все это вдруг пригнется, юркнет в густую чащу початника; наверху
не останется ни повязочки, ни султана,
и только синие лопасти холостых стеблей шумят
и передвигаются, будто давая кому-то место, будто сговариваясь о секрете
и стараясь что-то укрыть от звонкого тростника, вечно шумящего своими болтливыми листьями.
И так счастливо, так преданно
и так честно глядел Помада на Лизу, высказав свою просьбу заслонить ее больные глаза своими, что никто
не улыбнулся. Все
только случайно взглянули на него, совсем с хорошими чувствами,
и лишь одна Лиза вовсе на него
не взглянула, а небрежно проронила...
Возобновили чай. Разговор шел веселый
и нимало
не касался Лизы.
Только Абрамовна поздоровалась с нею несколько сухо, тогда как Женни она расцеловала
и огладила ее головку.
Только выходя из-за ужина, когда уже
не было ни Розанова, ни Вязмитинова, он сам запер за ними дверь
и ласково сказал...
Она
не видала его почти два месяца.
Только раз он прискакал в город, точно курьер, с запискою Лизы к Вязмитинову, переменил книги
и опять улетел. Даже
не присел
и не разделся.
— Ведь она
не сердится, — прахов мне насулит,
и только.
Мы до сих пор
только слегка занимались Женни
и гораздо невнимательнее входили в ее жизнь, чем в жизнь Лизы Бахаревой, тогда как она, по плану романа, имеет
не меньшее право на наше внимание.
В своей чересчур скромной обстановке Женни, одна-одинешенька, додумалась до многого. В ней она решила, что ее отец простой, очень честный
и очень добрый человек, но
не герой, точно так же, как
не злодей; что она для него дороже всего на свете
и что потому она станет жить
только таким образом, чтобы заплатить старику самой теплой любовью за его любовь
и осветить его закатывающуюся жизнь. «Все другое на втором плане», — думала Женни.
Она
только не знала, что нельзя всем построить собственные домики
и безмятежно жить в них, пока двужильный старик Захват Иванович сидит на большой коробье да похваливается, а свободная человечья душа ему молится: научи, мол, меня, батюшка Захват Иванович, как самому мне Захватом стать!
«Лиза чту! — размышляла Женни, заправив соус
и снова сев под своим окошком, — Лизе все бы это ни на что
не годилось,
и ничто ее
не остановило бы. Она
только напрасно думала когда-то, что моя жизнь на что-нибудь ей пригодилась бы».
— Ничего. Я
не знаю, что вы о ней сочинили себе: она такая же — как была. Посолиднела
только,
и больше ничего.
— А им очень нужно ваше искусство
и его условия. Вы говорите, что пришлось бы допустить побои на сцене, что ж, если таково дело, так
и допускайте.
Только если увидят, что актер
не больно бьет, так расхохочутся, А о борьбе-то
не беспокойтесь; борьба есть,
только рассказать мы про ту борьбу
не сумеем.