Неточные совпадения
Солнце грело, трава, оживая, росла
и зеленела везде, где
только не соскребли ее,
не только на газонах бульваров, но
и между плитами камней,
и березы, тополи, черемуха распускали свои клейкие
и пахучие листья, липы надували лопавшиеся почки; галки, воробьи
и голуби по-весеннему радостно готовили уже гнезда,
и мухи жужжали у стен, пригретые солнцем.
Извозчики, лавочники, кухарки, рабочие, чиновники останавливались
и с любопытством оглядывали арестантку; иные покачивали головами
и думали: «вот до чего доводит дурное,
не такое, как наше, поведение». Дети с ужасом смотрели на разбойницу, успокаиваясь
только тем, что за ней идут солдаты,
и она теперь ничего уже
не сделает. Один деревенский мужик, продавший уголь
и напившийся чаю в трактире, подошел к ней, перекрестился
и подал ей копейку. Арестантка покраснела, наклонила голову
и что-то проговорила.
С тех пор ей всё стало постыло,
и она
только думала о том, как бы ей избавиться от того стыда, который ожидал ее,
и она стала
не только неохотно
и дурно служить барышням, но, сама
не знала, как это случилось, — вдруг ее прорвало. Она наговорила барышням грубостей, в которых сама потом раскаивалась,
и попросила расчета.
Маслова курила уже давно, но в последнее время связи своей с приказчиком
и после того, как он бросил ее, она всё больше
и больше приучалась пить. Вино привлекало ее
не только потому, что оно казалось ей вкусным, но оно привлекало ее больше всего потому, что давало ей возможность забывать всё то тяжелое, что она пережила,
и давало ей развязность
и уверенность в своем достоинстве, которых она
не имела без вина. Без вина ей всегда было уныло
и стыдно.
И с тех пор началась для Масловой та жизнь хронического преступления заповедей божеских
и человеческих, которая ведется сотнями
и сотнями тысяч женщин
не только с разрешения, но под покровительством правительственной власти, озабоченной благом своих граждан,
и кончается для девяти женщин из десяти мучительными болезнями, преждевременной дряхлостью
и смертью.
В конце же недели поездка в государственное учреждение — участок, где находящиеся на государственной службе чиновники, доктора — мужчины, иногда серьезно
и строго, а иногда с игривой веселостью, уничтожая данный от природы для ограждения от преступления
не только людям, но
и животным стыд, осматривали этих женщин
и выдавали им патент на продолжение тех же преступлений, которые они совершали с своими сообщниками в продолжение недели.
Как
только она вошла, глаза всех мужчин, бывших в зале, обратились на нее
и долго
не отрывались от ее белого с черными глянцевито-блестящими глазами лица
и выступавшей под халатом высокой груди. Даже жандарм, мимо которого она проходила,
не спуская глаз, смотрел на нее, пока она проходила
и усаживалась,
и потом, когда она уселась, как будто сознавая себя виновным, поспешно отвернулся
и, встряхнувшись, уперся глазами в окно прямо перед собой.
То же, что труд его в суде, состоящий в том, чтобы приводить людей к присяге над Евангелием, в котором прямо запрещена присяга, был труд нехороший, никогда
не приходило ему в голову,
и он
не только не тяготился этим, но любил это привычное занятие, часто при этом знакомясь с хорошими господами.
Одни слишком громко повторяли слова, как будто с задором
и выражением, говорящим: «а я всё-таки буду
и буду говорить», другие же
только шептали, отставали от священника
и потом, как бы испугавшись,
не во-время догоняли его; одни крепко-крепко, как бы боясь, что выпустят что-то, вызывающими жестами держали свои щепотки, а другие распускали их
и опять собирали.
Бочковой было 43 года, звание — коломенская мещанка, занятие — коридорная в той же гостинице «Мавритания». Под судом
и следствием
не была, копию с обвинительного акта получила. Ответы свои выговаривала Бочкова чрезвычайно смело
и с такими интонациями, точно она к каждому ответу приговаривала: «да, Евфимия,
и Бочкова, копию получила,
и горжусь этим,
и смеяться никому
не позволю». Бочкова,
не дожидаясь того, чтобы ей сказали сесть, тотчас же села, как
только кончились вопросы.
«Да
не может быть», продолжал себе говорить Нехлюдов,
и между тем он уже без всякого сомнения знал, что это была она, та самая девушка, воспитанница-горничная, в которую он одно время был влюблен, именно влюблен, а потом в каком-то безумном чаду соблазнил
и бросил
и о которой потом никогда
не вспоминал, потому что воспоминание это было слишком мучительно, слишком явно обличало его
и показывало, что он, столь гордый своей порядочностью,
не только не порядочно, но прямо подло поступил с этой женщиной.
Да, это была она. Он видел теперь ясно ту исключительную, таинственную особенность, которая отделяет каждое лицо от другого, делает его особенным, единственным, неповторяемым. Несмотря на неестественную белизну
и полноту лица, особенность эта, милая, исключительная особенность, была в этом лице, в губах, в немного косивших глазах
и, главное, в этом наивном, улыбающемся взгляде
и в выражении готовности
не только в лице, но
и во всей фигуре.
— В этом признаю.
Только я думала, как мне сказали, что они сонные, что от них ничего
не будет.
Не думала
и не хотела. Перед Богом говорю —
не хотела, — сказала она.
— Стало быть, признаю,
только я думала, сонные порошки. Я дала
только, чтобы он заснул, —
не хотела
и не думала.
И товарищ прокурора тотчас же снял локоть с конторки
и стал записывать что-то. В действительности он ничего
не записывал, а
только обводил пером буквы своей записки, но он видал, как прокуроры
и адвокаты это делают: после ловкого вопроса вписывают в свою речь ремарку, которая должна сокрушить противника.
— Приехала домой, — продолжала Маслова, уже смелее глядя на одного председателя, — отдала хозяйке деньги
и легла спать.
Только заснула — наша девушка Берта будит меня. «Ступай, твой купец опять приехал». Я
не хотела выходить, но мадам велела. Тут он, — она опять с явным ужасом выговорила это слово: он, — он всё поил наших девушек, потом хотел послать еще за вином, а деньги у него все вышли. Хозяйка ему
не поверила. Тогда он меня послал к себе в номер.
И сказал, где деньги
и сколько взять. Я
и поехала.
Маслова вздрогнула, как
только прокурор обратился к ней. Она
не знала, как
и что, но чувствовала, что он хочет ей зла.
Нехлюдов в это лето у тетушек переживал то восторженное состояние, когда в первый раз юноша
не по чужим указаниям, а сам по себе познает всю красоту
и важность жизни
и всю значительность дела, предоставленного в ней человеку, видит возможность бесконечного совершенствования
и своего
и всего мира
и отдается этому совершенствованию
не только с надеждой, но
и с полной уверенностью достижения всего того совершенства, которое он воображает себе.
Часто по ночам, в особенности лунным, он
не мог спать
только потому, что испытывал слишком большую волнующую радость жизни,
и, вместо сна, иногда до рассвета ходил по саду с своими мечтами
и мыслями.
В то время Нехлюдов, воспитанный под крылом матери, в 19 лет был вполне невинный юноша. Он мечтал о женщине
только как о жене. Все же женщины, которые
не могли, по его понятию, быть его женой, были для него
не женщины, а люди. Но случилось, что в это лето, в Вознесенье, к тетушкам приехала их соседка с детьми: двумя барышнями, гимназистом
и с гостившим у них молодым художником из мужиков.
Но
не только присутствие
и близость Катюши производили это действие на Нехлюдова; это действие производило на него одно сознание того, что есть эта Катюша, а для нее, что есть Нехлюдов.
Получал ли Нехлюдов неприятное письмо от матери, или
не ладилось его сочинение, или чувствовал юношескую беспричинную грусть, стоило
только вспомнить о том, что есть Катюша,
и он увидит ее,
и всё это рассеивалось.
Если бы Нехлюдов тогда ясно сознал бы свою любовь к Катюше
и в особенности если бы тогда его стали бы убеждать в том, что он никак
не может
и не должен соединить свою судьбу с такой девушкой, то очень легко могло бы случиться, что он, с своей прямолинейностью во всем, решил бы, что нет никаких причин
не жениться на девушке, кто бы она ни была, если
только он любит ее. Но тетушки
не говорили ему про свои опасения,
и он так
и уехал,
не сознав своей любви к этой девушке.
Он был уверен, что его чувство к Катюше есть
только одно из проявлений наполнявшего тогда всё его существо чувства радости жизни, разделяемое этой милой, веселой девочкой. Когда же он уезжал,
и Катюша, стоя на крыльце с тетушками, провожала его своими черными, полными слез
и немного косившими глазами, он почувствовал однако, что покидает что-то прекрасное, дорогое, которое никогда уже
не повторится.
И ему стало очень грустно.
С тех пор в продолжение трех лет Нехлюдов
не видался с Катюшей.
И увидался он с нею
только тогда, когда,
только что произведенный в офицеры, по дороге в армию, заехал к тетушкам уже совершенно другим человеком, чем тот, который прожил у них лето три года тому назад.
Ему
не переставая рассказывали о том, что крестьяне, получившие землю,
не только не разбогатели, но обеднели, заведя у себя три кабака
и совершенно перестав работать.
Другого занятия
не было,
и самые высокопоставленные люди, молодые, старики, царь
и его приближенные
не только одобряли это занятие, но хвалили, благодарили за это.
В особенности развращающе действует на военных такая жизнь потому, что если невоенный человек ведет такую жизнь, он в глубине души
не может
не стыдиться такой жизни. Военные же люди считают, что это так должно быть, хвалятся, гордятся такою жизнью, особенно в военное время, как это было с Нехлюдовым, поступившим в военную службу после объявления войны Турции. «Мы готовы жертвовать жизнью на войне,
и потому такая беззаботная, веселая жизнь
не только простительна, но
и необходима для нас. Мы
и ведем ее».
Ее
не было
и на парадном крыльце; вышел
только Тихон-лакей, в фартуке, тоже, вероятно, занятый чисткой.
Нехлюдову хотелось спросить Тихона про Катюшу: что она? как живет?
не выходит ли замуж? Но Тихон был так почтителен
и вместе строг, так твердо настаивал на том, чтобы самому поливать из рукомойника на руки воду, что Нехлюдов
не решился спрашивать его о Катюше
и только спросил про его внуков, про старого братцева жеребца, про дворняжку Полкана. Все были живы, здоровы, кроме Полкана, который взбесился в прошлом году.
Он чувствовал, что влюблен, но
не так, как прежде, когда эта любовь была для него тайной,
и он сам
не решался признаться себе в том, что он любит,
и когда он был убежден в том, что любить можно
только один paз, — теперь он был влюблен, зная это
и радуясь этому
и смутно зная, хотя
и скрывая от себя, в чем состоит любовь,
и что из нее может выйти.
Нехлюдову же было удивительно, как это он, этот дьячок,
не понимает того, что всё, что здесь да
и везде на свете существует, существует
только для Катюши,
и что пренебречь можно всем на свете,
только не ею, потому что она — центр всего.
Они сошли с паперти,
и он подошел к ней. Он
не хотел христосоваться, но
только хотел быть ближе к ней.
Черная, гладкая, блестящая головка, белое платье с складками, девственно охватывающее ее стройный стан
и невысокую грудь,
и этот румянец,
и эти нежные, чуть-чуть от бессонной ночи косящие глянцовитые черные глаза,
и на всем ее существе две главные черты: чистота девственности любви
не только к нему, — он знал это, — но любви ко всем
и ко всему,
не только хорошему, что
только есть в мире, — к тому нищему, с которым она поцеловалась.
Нехлюдов пустил ее,
и ему стало на мгновенье
не только неловко
и стыдно, но гадко на себя. Ему бы надо было поверить себе, но он
не понял, что эта неловкость
и стыд были самые добрые чувства его души, просившиеся наружу, а, напротив, ему показалось, что это говорит в нем его глупость, что надо делать, как все делают.
Он пришел в столовую. Тетушки нарядные, доктор
и соседка стояли у закуски. Всё было так обыкновенно, но в душе Нехлюдова была буря. Он
не понимал ничего из того, что ему говорили, отвечал невпопад
и думал
только о Катюше, вспоминая ощущение этого последнего поцелуя, когда он догнал ее в коридоре. Он ни о чем другом
не мог думать. Когда она входила в комнату, он,
не глядя на нее, чувствовал всем существом своим ее присутствие
и должен был делать усилие над собой, чтобы
не смотреть на нее.
Тот животный человек, который жил в нем,
не только поднял теперь голову, но затоптал себе под ноги того духовного человека, которым он был в первый приезд свой
и даже сегодня утром в церкви,
и этот страшный животный человек теперь властвовал один в его душе.
Шенбок пробыл
только один день
и в следующую ночь уехал вместе с Нехлюдовым. Они
не могли дольше оставаться, так как был уже последний срок для явки в полк.
В том состоянии сумасшествия эгоизма, в котором он находился, Нехлюдов думал
только о себе — о том, осудят ли его
и насколько, если узнают, о том, как он с ней поступил, a
не о том, что она испытывает
и что с ней будет.
В глубине, в самой глубине души он знал, что поступил так скверно, подло, жестоко, что ему, с сознанием этого поступка, нельзя
не только самому осуждать кого-нибудь, но смотреть в глаза людям,
не говоря уже о том, чтобы считать себя прекрасным, благородным, великодушным молодым человеком, каким он считал себя. А ему нужно было считать себя таким для того, чтобы продолжать бодро
и весело жить. А для этого было одно средство:
не думать об этом. Так он
и сделал.
Только один раз, когда после войны, с надеждой увидать ее, он заехал к тетушкам
и узнал, что Катюши уже
не было, что она скоро после его проезда отошла от них, чтобы родить, что где-то родила
и, как слышали тетки, совсем испортилась, — у него защемило сердце.
Но вот теперь эта удивительная случайность напомнила ему всё
и требовала от него признания своей бессердечности, жестокости, подлости, давших ему возможность спокойно жить эти десять лет с таким грехом на совести. Но он еще далек был от такого признания
и теперь думал
только о том, как бы сейчас
не узналось всё,
и она или ее защитник
не рассказали всего
и не осрамили бы его перед всеми.
Председатель, который гнал дело как мог скорее, чтобы поспеть к своей швейцарке, хотя
и знал очень хорошо, что прочтение этой бумаги
не может иметь никакого другого следствия, как
только скуку
и отдаление времени обеда,
и что товарищ прокурора требует этого чтения
только потому, что он знает, что имеет право потребовать этого, всё-таки
не мог отказать
и изъявил согласие. Секретарь достал бумагу
и опять своим картавящим на буквы л
и р унылым голосом начал читать...
—
И зачем это читать?
Только затягивают. Эти новые метлы
не чище, а дольше метут.
Речь товарища прокурора, по его мнению, должна была иметь общественное значение, подобно тем знаменитым речам, которые говорили сделавшиеся знаменитыми адвокаты. Правда, что в числе зрителей сидели
только три женщины: швея, кухарка
и сестра Симона
и один кучер, но это ничего
не значило.
И те знаменитости так же начинали. Правило же товарища прокурора было в том, чтобы быть всегда на высоте своего положения, т. е. проникать вглубь психологического значения преступления
и обнажать язвы общества.
Она
не только знает читать
и писать, она знает по-французски, она, сирота, вероятно несущая в себе зародыши преступности, была воспитана в интеллигентной дворянской семье
и могла бы жить честным трудом; но она бросает своих благодетелей, предается своим страстям
и для удовлетворения их поступает в дом терпимости, где выдается от других своих товарок своим образованием
и, главное, как вы слышали здесь, господа присяжные заседатели, от ее хозяйки, умением влиять на посетителей тем таинственным, в последнее время исследованным наукой, в особенности школой Шарко, свойством, известным под именем внушения.
После этого защитника опять встал товарищ прокурора
и, защитив свое положение о наследственности против первого защитника тем, что если Бочкова
и дочь неизвестных родителей, то истинность учения наследственности этим нисколько
не инвалидируется, так как закон наследственности настолько установлен наукой, что мы
не только можем выводить преступление из наследственности, но
и наследственность из преступления.
Евфимья Бочкова повторяла то, что она ничего
не знала
и ни в чем
не участвовала,
и упорно указывала, как на виновницу всего, на Маслову. Симон
только повторил несколько раз...
Маслова же ничего
не сказала. На предложение председателя сказать то, что она имеет для своей защиты, она
только подняла на него глаза, оглянулась на всех, как затравленный зверь,
и тотчас же опустила их
и заплакала, громко всхлипывая.
И в его представлении происходило то обычное явление, что давно
не виденное лицо любимого человека, сначала поразив теми внешними переменами, которые произошли за время отсутствия, понемногу делается совершенно таким же, каким оно было за много лет тому назад, исчезают все происшедшие перемены,
и перед духовными очами выступает
только то главное выражение исключительной, неповторяемой духовной личности.