Неточные совпадения
Мать учила сына молитвам, всегда водила его с собою в церковь,
не пропускала ни обедни, ни вечерни
и постоянно внушала ему бережливость одежды
и обуви.
Только отец, глава семейства,
не подчинялся общему настроению всего домашнего быта — обращаться в постоянной деятельности, выражаясь словами самого графа Аракчеева.
Это более, чем что-либо, возбуждало зависть
не только сверстников, но
и старших, видевших в двадцативосьмилетнем генерале себе соперника.
Происходило ли это под влиянием Елизаветы Андреевны, внушавшей сыну, как следует относиться к холопу, или же самолюбивый, мальчик сам
не мог простить Василию украденных у него последним, хотя
и вынужденных со стороны матери, забот — неизвестно, но
только даже когда Алексей Андреевич был выпущен из корпуса в офицеры
и Василий был приставлен к нему в камердинеры, отношения какой-то затаенной враждебности со стороны молодого барина к ровеснику слуге нимало
не изменились.
На его выразительном лице
не заметно было ни робости, ни волнения
и, по-видимому, ему
только было
не по себе от нетерпения вследствие долгого ожидания.
Его присутствие в приемной графа Алексея Андреевича было, видимо,
не только не обычным, но даже совершенно неожиданным для бессменного в то время адъютанта графа — Петра Андреевича Клейнмихеля,
только что вошедшего в приемную
и привычным взглядом окинувшего толпу ожидавших приема.
Окликнутый офицер официально встал перед старшим его чином, ни одна черта на его лице
не дрогнула, он
только слегка приподнял голову
и, глянув на адъютанта, упорно
и презрительно смерил его с головы до пят.
Вся эта обстановка напоминала фон Зееману годы его юности,
и он мысленно стал переживать эти минувшие безвозвратные годы, все испытанное им, все им перечувствованное, доведшее его до смелой решимости вызваться прибыть сегодня к графу
и бросить ему в лицо жестокое, но, по убеждению Антона Антоновича, вполне заслуженное им слово, бросить, хотя
не от себя, а по поручению других, но эти другие были для него дороже
и ближе самых ближайших родственников, а
не только этой «седьмой воды на киселе», каким приходился ему ненавистный Клейнмихель.
Наталья Федоровна Хомутова была
не только кумиром своего отца, но прямо центром, к которому, как радиусы, сходились симпатии всех домашних, начиная с главы дома
и кончая последним дворовым мальчишкой, носившим громкое прозвище «казачка» или «грума».
Напротив, окружающее ее довольство порождало в ней желание доставить его в большей или меньшей степени всем,
не только зависимым от ней по своему положению людям, но
и посторонним, так или иначе с ней сталкивавшимся.
За это-то
не только дворовые люди
и крестьяне, но
и все окольные бедняки звали ее
не иначе, как «ненаглядной кралечкой», «ангелом-барышней»
и в глаза
и за глаза желали ей всех благ мира сего, да жениха — заморского принца
и куль червонцев.
Это обстоятельство привлекало его к ней с еще большею силою, но вместе с тем сделало его крайне сдержанным
и осторожным: он как бы стал бояться
не только словами, но даже взглядом святотатственно проникнуть в святая святых этой непорочной чистой девушки, казавшейся ему
не от мира сего.
Все ее прелестное, нежное личико, обрамленное, как бы сиянием, светло-золотистыми волосами, красноречиво говорило, что ее интересует собственно
не содержание, а самый процесс разговора, да
и в последнем случае
только со стороны красивого гвардейца.
Наталья Федоровна сама
не понимала причину охватившего ее волнения, которое, когда она осталась одна, разделась
и бросилась в постель, стараясь уснуть,
не только не уменьшалось, но все более
и более росло, угрожая принять прямо болезненные размеры. Голова ее горела, кровь приливала к сердцу,
и мысли одна несуразнее другой проносились в ее, казалось ей, клокочущем мозгу.
«Будь, что будет, — решила она, — чего я так волновалась, еще ничего
не зная, быть может, он
и не думает обо мне, может быть, все это
только представилось ревнивой Кате, а я глупо поверила ей
и вообразила себе Бог знает что…
Она стала думать, как будет она счастлива, когда после разговора с ним сообщит Кате, что он далеко
не равнодушен к ней, что он
только не знал ее чувств к нему, а потому
и свои чувства скрывал, боясь оскорбить ее их малейшим проявлением, что к ней, к Талечке, он ничего
не чувствует, кроме дружбы, братской привязанности, что избранница его — Катя, которую он готов хоть завтра вести к алтарю
и назвать своею перед Богом
и людьми.
Это был высокий, худощавый старик, с гладко выбритым выразительным лицом
и начесанными на виски редкими седыми волосами.
Только взгляд его узко разрезанных глаз производил неприятное впечатление своею тусклостью
и неопределенностью выражения. Если справедливо, что глаза есть зеркало души, то в глазах Павла Кирилловича ее
не было видно. Вообще это был человек, который даже для близких к нему людей,
не исключая
и его единственного сына, всегда оставался загадкой.
Насколько было правды в его словах — неизвестно. Люди антиаракчеевской партии безусловно верили ему
и даже варьировали его рассказ далеко
не в пользу всесильного, а потому ненавистного им графа. Другие же говорили иное,
и, по их словам, граф в Зарудине
только преследовал нарушения принципа бескорыстного
и честного служения Царю
и Отечеству, а личное столкновение с Павлом Кирилловичем
не играло в отставке последнего никакой существенной роли.
Все в ней дышало довольством,
и жалобы старика Зарудина на то, что ему нечем жить, звучали в этих стенах каким-то особенным диссонансом, да они
и не были искренни, а составляли
только подходящую тему для старческого брюзжания сановника, находящегося
не у дел.
Аракчеев заметил, что он, капитан, вероятно,
не знает, как силен
и строг Аракчеев, а потому, как бы ему, капитану,
не досталось от графа еще хуже; но Иван Петрович, будучи под влиянием винных паров, ответил, что
не боится ничего
и лишь бы
только увидеть ему Аракчеева, а уж тогда он ему выскажет все.
— То есть, как
не было, ваше превосходительство, чай,
и тогда бывали…
только надзора строгого
не было… — осмелился возразить капитан.
— Напугали вы меня, ваше превосходительство, понапрасну
только, снова повторю:
не начальник граф Алексей Андреевич, а золото для помнящих присягу служак, сказочно, можно сказать, случилось это, все повышения
и ордена за обедом в какой-нибудь час времени получил… — залпом выпалил Костылев.
Не знали они
только, что это именно случится в такой-то день, но
и в этом случае Зарудин именно просил разрешения явиться запросто.
— Нехорошо, если она повлияла на нее
и с этой стороны, вера главным образом должна быть бесстрастна, религиозные страсти погубили немало
не только единичных личностей, но
и народов.
— Вы даже высказали тогда мысль, с которой я
не совсем соглашаюсь, что искреннее чувство
не только должно вызывать сочувствие, но прямо может требовать этого сочувствия,
и такое требование
не решится удовлетворить
только черствый, бессердечный эгоист.
Екатерина Петровна поняла, что зашла слишком далеко, но клокотавшая злоба
не улеглась еще в ее сердце; она
не бросилась к своей подруге, умоляя о прощении, она налила
только стакан воды
и подошла к рыдавшей навзрыд Талечке.
— Повторяю, напрасно. Если я заплакала, то заплакала
только о тебе. О себе мне плакать нечего, да
и притворяться нечего, последнего, впрочем, я слава Богу,
и не умею. Я третьего дня еще сказала тебе, что
не люблю его,
и хотя раздумав после, убедилась, что сказала неправду, но
и теперь даю тебе слово, мое честное слово, что
не сделаюсь твоей соперницей
и никогда
не соглашусь выйти за него замуж, хотя
не далее получаса тому назад он действительно сказал мне, что он меня любит.
Наталья Федоровна понимала, что она плакала
не только от раскаяния в своей вине перед ней, но
и от обрушившегося на нее более тяжелого удара судьбы, а потому дала ей выплакаться.
—
Не только можно, но должно. Теперь
только начинается твоя жизнь… Ты знаешь, что она любит тебя. Твои
и ее родители согласны, зачем же стало дело? Веселым пирком, да
и за свадебку.
— Я
не хочу этим тебя обидеть, сказать, что ты лично ее
не стоишь, но я, несмотря на то, что видел ее всего один раз в жизни, каким-то внутренним инстинктом почувствовал, что нравственно она выше всех
не только современных женщин, но
и мужчин,
и что она положительно «
не от мира сего».
— Добро, добро, сынок, — заметил Павел Кириллович. — Съезжу, завтра же съезжу, такая невестка
и мне по душе, лучше девушки тебе
не только в Петербурге, но во всем мире
не сыскать.
Не только во время краткого нахождения Аракчеева
не у дел, но
и в период бытности его у кормила правления, граф, несмотря на его многосложные обязанности, сопряженные с необыкновенною деятельностью
и бессонными ночами, успевал замечать всякие мелочи
не только по службе, но
и в домашнем быту; он имел подробную опись вещам каждого из его людей, начиная с камердинера
и кончая поваренком или конюхом.
— Бог ее ведает, откуда она проявилась такая,
только не из нашего места была, а дальняя, откуда-то вишь из-за Москвы. В своем месте, как сказывают, спервоначалу просто овчаркой была, овец, значит, пасла; а опосля, как граф ее купил, так туман на него напустила
и в такую силу попала, что
и не приведи Господи.
Из всех рассказов о Настасье можно с достоверностью сказать разве
только то, что она была крестьянка, приобретенная Аракчеевым путем покупки,
и вовсе
не была замужем. По словам Н. Отто, отец Настасьи, Федор Минкин, чуть ли
не цыган родом, был кучером.
Только Миша лишился ласк Алексей Андреевича: последний первое время даже
не выносил его присутствия, что Настасья Федоровна хорошо понимала
и старалась избавить от него графа.
Николай Павлович понял, что отец на самом деле
не шутит,
и почувствовал, как похолодело у него сердце. Он
и сам
только возражал ему, теша себя, а тоже
не ожидал от предстоящей поездки отца ничего хорошего, но думал, что лучше дурной конец, нежели томительная неизвестность.
Федор Николаевич встретил своего старого друга с какою-то особенною торжественностью. Это произошло оттого, что
только что уехавший граф Алексей Андреевич в первый раз закинул ему словечко о том, что ему надоела холостая жизнь
и он
не прочь жениться.
Весть о женитьбе графа Аракчеева с быстротою молнии облетела
не только Петербург, но
и всю Россию.
— Ничуть… Во-первых, положение твое, что все то разумно, что существует, касается
только существующего в природе, а
не созданного людьми
и их отношениями; в последнем случае в большинстве
только и существует неразумное, а во-вторых, в каких бы обстоятельствах человек ни очутился, он
не имеет никакого права посягать на то, что ему
не принадлежит.
— Да жизнь, дружище, твоя собственная, как неверно привыкли говорить люди, жизнь… Она дана тебе божественной волею
и ею
только может быть отнята, это вообще, если речь идет о жизни человека, но, кроме того, каждый из нас гражданин
и, наконец, воин, мундир которого ты носишь… а следовательно, наша жизнь принадлежит человечеству, народу, государству, но далеко
не лично нам.
Но Андрей Павлович вспомнил, что любимая его другом девушка обратится в графиню Аракчееву
и понял, что на самом деле она потеряна для Зарудина
не только как женщина, но
и как друг.
В русском лагере приняли иллюминацию за пылающие костры
и, считая это знаком отступления, боялись, чтобы Наполеон
не воспользоваться мраком ночи
и не ушел с занятых им позиций. Русские рвались сразиться с ним
и ждали
только приказания. Еще 17 числа Наполеон просил у Александра Павловича личного свидания между обоими авангардами. Государь отправил за себя князя Долгорукова. Свидание окончилось ничем, но Долгоруков, возвратившись из французского лагеря, привез известие, будто там заметно уныние.
Кутузов
не одобрял его: он думал, что следует решиться на нападение
только тогда, когда будут верные сведения о силах противника
и их расположении, а пока собрать свои силы, дать им диспозиции
и тогда уже действовать сообразно обстоятельствам.
Последнее действительно представляло даже
и в это время целый городок
и городок далеко
не русский, так как последние отличаются
и теперь, а
не только тогда, неряшливостью
и беспорядочностью постройки; здесь же царила симметрия, без которой граф Аракчеев
не представлял себе даже понятия о красоте.
Граф почти
не пил сам
и не любил
не только пьяниц, но даже пьющих, хотя
не только не стеснял своих дворовых
и крестьян веселиться по праздникам, но даже поощрял их к этому, устраивая народные гуляния; но какое же веселье без водки, этой исторической вдохновительницы русского народа, а между тем, продажа
и даже самый привоз ее в Грузино строго преследовались властным помещиком.
— Уж об этом я, матушка, доподлинно
не знаю, чай, конечно,
не без греха,
не девушка, да
и быль молодцу
не укор,
только ежели сюда его занесло, все зазнобушки из головы вылетят, как увидит он королевну-то нашу.
Он находился между страхом
и надеждою, но, увы,
не страхом ответственности перед графом Аракчеевым, его господином, от мановения руки которого зависела
не только его служба, но, пожалуй,
и самая жизнь,
и не надежда, что мимо его пройдет чаша опасного расположения или просто каприза сластолюбивой графской фаворитки, а напротив, между страхом, что она призывает его именно
только по поводу мучащей ее мозоли,
и надеждою, что его молодецкая внешность — ему
не раз доводилось слыхать об этом из уст женщин — доставит ему хотя мгновение неземного наслаждения.
«Несомненно, что она призывает меня
только для медицинской помощи… Разве я, безумец,
не понимаю то расстояние, которое разделяет ничтожного помощника аптекаря от фаворитки первого вельможи в государстве, фаворитки властной, всесильной, держащей в своих руках
не только подчиненных грозного графа, но
и самого его, перед которым трепещет вся Россия» — неслось в голове Воскресенского.
«Положим, говорят, она снисходит
и до более низших лиц, но, быть может, во-первых, это
только досужая сплетня,
и, во-вторых, все-таки он стоит выше дворового молодца, с которым подвластная распорядительница грузинской вотчины могла совершенно
не церемониться
и мимолетная связь с ним
не оставляла
и следа, а лишь взысканный милостью домоправительницы за неосторожное слово мог рисковать попасть под красную шапку или даже в Сибирь…»
Словно выточенная из мрамора нога покоилась на его руке, он с восторгом любовался ее восхитительною формою, тонкие пальцы с розовыми ногтями, казалось,
не только не знали, но
и не могли знать никаких мозолей.
Понятно, что
не только для всей дворни, но даже для грузинских крестьян связь любимого аптекаря с ненавистной экономкой
не была тайною,
и хотя их молчание было обеспечено с одной стороны в силу привязанности к Егору Егоровичу, а с другой — в силу почти панического страха перед Минкиной, но первому от этого было
не легче.