Неточные совпадения
Почти ежедневно через залу, где мы играли, в кабинет к отцу проходил с бумагами его секретарь, Борис Антонович Овсяников. Часто последний обращался ко мне, обещая сделать превосходную игрушку — беговые санки,
и впоследствии я
не мог видеть Бориса Антоновича без того, чтобы
не спросить: «Скоро ли будут готовы санки?» На это следовали ответы, что вот
только осталось выкрасить, а затем высушить, покрыть лаком, обить сукном
и т. д. Явно, что санки существовали
только на словах.
Зная, вероятно, по опыту, что такой хлопок может
только мгновенно вспыхнуть, проказница Прасковья однажды, когда я очень надоел ей, бросила в отверстие моей палатки, т. е. в разверстый ворот рубахи, такой зажженный хлопок;
не успели мы все ахнуть, как фейерверк внутри палатки потух,
не причинив мне ни малейшего вреда. Но
и такой рискованный урок
не отбил у меня охоты к сказкам.
Ему
не только хорошо были известны буквы
и цифры, но
и знаки препинания, постоянно выручавшие его из беды.
Так как отец большею частию спал на кушетке в своем рабочем кабинете, или был в разъездах по имениям, то я знал, что мама
не только одна в спальне на своей широкой постели, но что за высокими головашками последней под образами постоянно горит ночник. Когда мною окончательно овладевал восторг побежденных трудностей, я вскакивал с постели
и босиком бежал к матери, тихонько отворяя дверь в спальню.
Конечно, благодарности
не было конца;
и только на другой день по приезде домой одаренный убеждался, что вернулся на собственной кобыле, разрисованной мелом.
Изо всех, подобострастно выслушивавших суждения деда о разных делах
и главное сельскохозяйственных,
только один Петр Неофитович
не стеснялся возражать старику, когда считал его речи неосновательными. На кроткие замечания отца, что дядя может рассердиться, Петр Неофитович отвечал: «А какое мне дело! Я ничего
не ищу
и кланяться ему
не стану».
С некоторых пор наше внимание обращали на себя птички, с виду похожие на овсянку,
только кофейного цвета, как соловей,
и с прелестным красным нагрудничком. Мы называли их вьюрками. Мягкий камень фундамента близ крыльца, осыпавшись от ненастья, представлял продолговатое углубление вроде грота.
Не знаю, чего искали краснозобые вьюрки под этим навесом, но редко можно было спуститься с крыльца,
не видавши сбоку нарядных хлопотуний.
Даже в бытность мою студентом, я
не раз при расспросе о дороге в Фатьяново слыхал от окрестных крестьян вместо ответа на вопрос: «К Борисову?» вопрос: «К забалованному?» Это было обычное имя Петра Яковлевича у соседних крестьян. Понятно, что соседним помещикам,
не соприкасавшимся со сферами лакейских
и девичьих, знакома была
только забавная сторона Борисова.
Воздерживаюсь от передачи жестоких выходок забалованного самодура. О них может дать некоторое понятие его отношение в минуты раздражения к собственной семье. Находя пирожки к супу или жаркое неудачным, он растворял в столовой окно
и выбрасывал все блюдо борзым собакам, причем
не только жена
и дети, но
и мать Вера Алекс, оставались голодными.
Тут Николинька старался без церемонии смеяться над моим сравнительным ребячеством, так как
и он,
и Зыбины
не только свободно катались верхом, но
и показно затягивались «жуковым», о чем я в то время
не смел
и помышлять.
Старик сжал его коленками; раза два рванувшись видимо, с крайними усилиями, Данилов сказал, при общем любопытном молчании: «Пусти, дедушка,
не только я один, а если б нас
и трое было,
и то бы
не вырвались».
Дядя обычно был ко мне внимателен
и любил слушать мое восторженное чтение стихов. Тем
не менее я сильно побаивался, чтобы он, хорошо знакомый со всеобщей историей,
не задал мне какого-либо исторического вопроса. Я уже
не раз говорил о слабости моей памяти вне стихотворных пределов, но если бы я обладал
и первоклассною памятью, то ничему бы
не мог научиться при способе обучения, про который можно сказать
только стихом из «Энеиды...
Все эти поверхностные облегчения
не только мешают знать дело в настоящем, но приносят с собою убожество
и будущему обучению. Так, знакомившись с греческим алфавитом по соображению с русским, в котором
не оказывается буквы «кси», я по сей день, ища в лексиконе, затрудняюсь отыскивать место этого беглеца.
— Потрудитесь, сударыня, — говорил обыкновенно старший, — взглянуть на выданное нам предводителем свидетельство. Усадьба наша сожжена, крестьяне разбежались
и тоже вконец разорены.
Не только взяться
не за что, но
и приходится просить подаяния.
Только когда ястреб, переставая ерошиться, из бело-серого превратится в серого, он станет ручным
и не будет более так дичиться.
Долго целился отец, но когда грянул выстрел, я впервые увидал вскочившего
и побежавшего зайца. Грянул другой выстрел дяди, придавший зайцу
только быстроты. «Большие охотники, подумал я, дали по промаху; отчего же
и мне
не выпустить попусту снаряда?» Я прицелился
и выстрелил,
и заяц мгновенно покатился через голову.
Нервная мать все время
не могла удержаться от слез, но это, видимо,
только раздражало отца,
и он повторял: «Нет, нет, это
не моя метода; так-то, говорят, обезьяны обнимают детей, да
и задушат. Дети
не игрушки; по-моему, поезжай хоть в Америку, да будь счастлив».
Конечно, все делалось по совещанию с дядей Петром Неофитовичем,
и я даже подозреваю, с его материальной помощью. Домашний портной Антон
не только смастерил мне фрачную пару из старой отцовской, но сшил
и новый синий сюртук, спускавшийся мне чуть
не до пят. Дядя подарил мне плоские серебряные часы с золоченым ободком
и 300 рублей ассигнациями денег.
К сожалению, мы попали в такие ухабы
и развалы, при которых о птичьем полете нечего было
и думать. Вероятно, избегая еще худшей дороги, мы поехали
не на Тулу, а на Калугу,
и это единственный раз в жизни, что мне удалось побывать в этом городе, в котором помню
только громадное количество голубей, да надпись на окне постоялого двора: «Вы приехали в Калугу к любезному другу».
Всякие разговоры в постели строго воспрещались,
и никто
не мог знать,
не проходит ли в темноте по коридору неслышной стопою кастелянша или же
и сам Крюммер, коего ночное шествие обозначалось
только слабым мерцанием пенковой трубки
и ароматным запахом кнастера.
Поступления новичков в третью
и четвертую палату (Stube) я
не видал, находясь в самом верхнем этаже корпуса в первой; а в эту, за исключением меня, новичков
не поступало,
и я могу
только рассказать о том, что было со мною.
Последний
не выжидал случаев или предлогов к нападению, а
не только в рекреацию, но
и в часы приготовления уроков вполголоса говорил: «Я иду, защищайся».
Не думая о получаемых ударах, я стал гвоздить своего противника кулаками без разбора сверху вниз; тогда
и он, забыв о нападении,
только широко раздвинув пальцы обеих рук, держал их как щиты перед своею головой, а я продолжал изо всех сил бить, попадая кулаками между пальцами противника, при общих одобрительных криках товарищей: «Валяй, Шеншин, валяй!» Отступающий противник мой уперся наконец спиною в классный умывальник
и, схватив на нем медный подсвечник, стал острием его бить меня по голове.
Обрисовать в своем воспоминании почтенную личность Гульча значит
не только воспроизвести весь второй класс, но указать отчасти
и на те нравственные складки, которые сложились в душе моей под руками этого незабвенного наставника.
Так, задавая задачи по задачнику, от которого ключ был
только у него, он до тех пор
не допускал до нового вида задач, пока ученик из хорошо усвоенных им
не разрешит известного числа, например, пятидесяти без ошибок. Если бы ученик, безошибочно разрешив 49, случайно ошибся на 50-й, то весь предварительный его труд считался ни во что,
и надо было начинать сызнова.
Со второго класса прибавлялся ежедневно час для греческого языка, с 11 1/2 ч. до 12 1/2;
и если я по этому языку на всю жизнь остался хром, то винить могу
только собственную неспособность к языкам
и в видах ее отсутствие в школе туторства. Ведь другие же мальчики начинали учиться греческой азбуке в один час со мною.
И через год уже без особенного затруднения читали «Одиссею», тогда как я,
не усвоив себе с первых пор основательно производства времен, вынужден был довольствоваться сбивчивым навыком.
Но ежедневные музыкальные мучения нисколько
не подвигали дела,
и казалось, что чем более я повторял заученные по пальцам пьесы, тем чаще пальцы мои сбивались с толку; так что однажды Крюммер за завтраком при всех учителях громко через всю залу спросил меня: «Ты, большун, или это все та же пьеса, которую ты два года играешь?» Чаша горести перелилась через край: на другой день, набравшись храбрости, я пошел в кабинет директора
и объявил ему, что готов идти в карцер
и куда угодно, но
только играть больше
не буду.
Так однажды, я помню, мы
не только добрались до Нейхаузена, с его историческими развалинами замка, но проехали
и до Печор, где побывали
и в монастыре,
и в прилегающих к нему пещерах, углубляющихся в гору наподобие киевских, с которыми мне пришлось познакомиться позднее.
Такое увлечение привело меня
не только к растрате всех наличных денег, но
и к распродаже всего излишнего платья, начиная с енотовой шубки до фрачной пары.
Оказалось, что он чуть ли
не исключенный за непохвальное поведение из Троицкой духовной академии, недавно вышел из больницы
и,
не зная, что начать, обратился с предложением услуг к Погодину. Михаил Петрович, обрадовавшись сходному по цене учителю, пригласил его остаться у него
и помог перейти без экзаменов на словесный факультет.
Не только в тогдашней действительности, но
и теперь в воспоминании
не могу достаточно надивиться на этого человека.
Не помню в жизни более блистательного образчика схоласта.
«
Не я безбожник, отвечал я, а вы безбожница. У вас
не только нет бога, но вы даже
не имеете о нем никакого понятия. Позвольте вас спросить, что вы подразумеваете под именем бога?» — Конечно, я хохотал над всеми нелепостями, которые она по этому вопросу начала бормотать
и, убедившись, вероятно, в полном своем неведении, разревелась до истерики».
По затруднительности тогдашних путей сообщения, Григорьевы могли снабжать мать
и сестер
только вещами,
не подвергающимися порче, но зато последними к праздникам
не скупились. К святой или по просухе через знакомых подрядчиков высылался матери годовой запас чаю, кофею
и красного товару.
Я заплатил деньги
и бросился с книжкою домой, где целый вечер мы с Аполлоном с упоением завывали при ее чтении. Но, поддаваясь байроновскофранцузскому романтизму Григорьева, я вносил в нашу среду
не только поэта-мыслителя Шиллера, но, главное, поэта объективной правды Гете.
Приходил к нам
и весьма способный
и энергичный, Шекспиру
и в особенности Байрону преданный, Студицкий. Жаль, что в настоящее время я
не помню ни одного из превосходных его стихотворных переводов еврейских мелодий Байрона. Вынужденный тоже давать уроки, он всем выхвалял поэтический талант одного из своих учеников, помнится, Карелина. Из приводимых Студицким стихов юноши, в которых говорится о противоположности чувств, возбуждаемых в нем окружающим его буйством жизни, я помню
только четыре стиха...
Весь этот невероятный
и, по умственной беспомощности, жалкий эпизод можно понять
только при убеждении в главенстве воли над разумом. Сад, доведенный необычно раннею весной до полного расцвета,
не станет рассуждать о том, что румянец, проступающий на его белых благоуханных цветах, совершенно несвоевременен, так как через два-три дня все будет убито неумолимым морозом.
Познакомился я со студентом Боклевским, прославившимся впоследствии своими иллюстрациями к произведениям Гоголя. В то время мне приходилось
не только любоваться щегольскими акварелями
и портретами молодого дилетанта, но
и слушать у него на квартире прелестное пение студента Мано, обладавшего бархатным тенором.
О наших отношениях он
не сказал ни слова, а
только сослался на необходимость поместить двух девочек, по примеру старшей сестры их, в институт
и, уплативши ей за полгода вперед, с благодарностью возвратил ей триста рублей, занятые у нее сыном студентом.
Только впоследствии, постигнув утешение, доставляемое чтением в одиночестве, я умел запасаться книгою, над половиною страницы которой обыкновенно засыпал, никогда
не забывая в минуту последней искры самосознания задуть свечу; но во времена студенчества я еще
не возил с собою книг
и, чтобы хотя на миг разогнать невыносимую скуку, читал на табачном картузе: «Лучший американский табак Василия Жукова; можно получать на Фонтанке, в собственном доме»,
и через минуту снова: «Лучший американский табак»
и т. д.
При этом он
не только запретил стрелять егерям, но когда
и его собственная собака останавливалась, он кричал мне: «Иди сюда, птичья смерть». А когда, набегавшись таким образом от дупеля к дупелю, я устал, он говорил мне: «Садись на Катка», хотя сам, видимо, утомился
не меньше.
Было бы понятно, если бы он переселился в свое прекрасное, благоустроенное имение Желябуху; но почему он избрал Мценск
и притом
не только для зимнего, но
и летнего пребывания, объяснить
не умею.
Великий пост
и святая
не только подошли, но
и прошли незаметно, особенно для меня, для которого провалиться на экзамене вторично равнялось исключению из университета.
На этот раз мои каникулы были особенно удачны. Я застал сестру Лину
не только вполне освоившеюся в семействе, но
и успевшею заслужить всеобщую симпатию, начиная с главных лиц, то есть нашего отца
и дяди Петра Неофитовича. Старушка Вера Александровна Борисова, узнав от матери нашей, что Лина есть сокращенное — Каролина
и что покойного Фета звали Петром, сейчас же переделала имя сестры на русский лад, назвав ее Каролиной Петровной.
мне
не раз приходилось уже говорить о наших поездках к родным, которые отец считал обязательными со стороны приличия или пристойности, как он выражался. Бедная мать, проводившая большую часть времени в постели,
только чувствуя себя лучше по временам, выезжала лишь поблизости
и едва ли
не в один дом Борисовых. Зато отец счел бы великим упущением
не съездить за Волхов, верст за сто к неизменной куме своей Любови Неофитовне
и не представить ей вышедшую из института дочь, падчерицу
и меня — студента.
Но никто, в свою очередь,
не овладевал мною так сильно, как Гейне своею манерой говорить
не о влиянии одного предмета на другой, а
только об этих предметах, вынуждая читателя самого чувствовать эти соотношения в общей картине, например, плачущей дочери покойного лесничего
и свернувшейся у ее ног собаки.
Освободившись от сидения над тетрадками, Аполлон стал
не только чаще бывать в доме Коршей, но
и посещать дом профессора Н.
И. Крылова
и его красавицы жены, урожденной Корш.
И можно было
только удивляться наивности стариков,
не догадывавшихся, что молодой чиновник мог нуждаться в карманных деньгах.
Насколько было правды в этом масонстве, судить
не берусь, знаю
только, что в этот период времени Григорьев от самого отчаянного атеизма одним скачком переходил в крайний аскетизм
и молился пред образом, налепляя
и зажигая на всех пальцах по восковой свечке.
‹…› Сестра должна была расставаться
не только со своей хорошей мебелью
и безделушками, но также с кроликами, всякого рода птицами
и лягушками. Зато оставить своих любимцев, серого попугая Коко
и колибри, она
не решилась,
и мастера сделали ей небольшую клетку с тесным помещением для Коко вверху
и миниатюрным внизу для колибри.
Я
не знал, что все эти принадлежности хранятся во взводном цейхгаузе
и выдаются на руки
только при исполнении службы.
Золотницкий, сохранивший
не только дружескую связь с офицерами, но
и пользовавшийся репутацией интеллигента.