Неточные совпадения
Она терпеть
не могла покойного Калитина,
и как
только ее племянница вышла за него замуж, удалилась в свою деревушку, где прожила целых десять лет у мужика в курной избе.
— А тому назначается, — возразила она, — кто никогда
не сплетничает,
не хитрит
и не сочиняет, если
только есть на свете такой человек. Федю я знаю хорошо; он
только тем
и виноват, что баловал жену. Ну, да
и женился он по любви, а из этих из любовных свадеб ничего путного никогда
не выходит, — прибавила старушка, косвенно взглянув на Марью Дмитриевну
и вставая. — А ты теперь, мой батюшка, на ком угодно зубки точи, хоть на мне; я уйду, мешать
не буду. —
И Марфа Тимофеевна удалилась.
— Я
не мог найти здесь увертюру Оберона, — начал он. — Беленицына
только хвасталась, что у ней вся классическая музыка, — на деле у ней, кроме полек
и вальсов, ничего нет; но я уже написал в Москву,
и через неделю вы будете иметь эту увертюру. Кстати, — продолжал он, — я написал вчера новый романс; слова тоже мои. Хотите, я вам спою?
Не знаю, что из этого вышло; Беленицына нашла его премиленьким, но ее слова ничего
не значат, — я желаю знать ваше мнение. Впрочем, я думаю, лучше после.
Словом, всем присутствовавшим очень понравилось произведение молодого дилетанта; но за дверью гостиной в передней стоял
только что пришедший, уже старый человек, которому, судя по выражению его потупленного лица
и движениям плечей, романс Паншина, хотя
и премиленький,
не доставил удовольствия.
В течение двадцати лет бедный немец пытал свое счастие: побывал у различных господ, жил
и в Москве,
и в губернских городах, терпел
и сносил многое, узнал нищету, бился, как рыба об лед; но мысль о возвращении на родину
не покидала его среди всех бедствий, которым он подвергался; она
только одна его
и поддерживала.
Он был небольшого роста, сутуловат, с криво выдавшимися лопатками
и втянутым животом, с большими плоскими ступнями, с бледно-синими ногтями на твердых,
не разгибавшихся пальцах жилистых красных рук; лицо имел морщинистое, впалые щеки
и сжатые губы, которыми он беспрестанно двигал
и жевал, что, при его обычной молчаливости, производило впечатление почти зловещее; седые его волосы висели клочьями над невысоким лбом; как
только что залитые угольки, глухо тлели его крошечные, неподвижные глазки; ступал он тяжело, на каждом шагу перекидывая свое неповоротливое тело.
— Послушайте, — сказал он, —
не будемте больше говорить обо мне; станемте разыгрывать нашу сонату. Об одном
только прошу я вас, — прибавил он, разглаживая рукою листы лежавшей на пюпитре тетради, — думайте обо мне, что хотите, называйте меня даже эгоистом — так
и быть! но
не называйте меня светским человеком: эта кличка мне нестерпима… Anch’io sono pittore. [
И я тоже художник (итал.).] Я тоже артист, хотя плохой,
и это, а именно то, что я плохой артист, — я вам докажу сейчас же на деле. Начнем же.
— Ага! — воскликнул он, — я вижу, вы начали срисовывать мой пейзаж —
и прекрасно. Очень хорошо! Вот тут
только — дайте-ка карандаш —
не довольно сильно положены тени. Смотрите.
Лаврецкий действительно
не походил на жертву рока. От его краснощекого, чисто русского лица, с большим белым лбом, немного толстым носом
и широкими правильными губами, так
и веяло степным здоровьем, крепкой, долговечной силой. Сложен он был на славу,
и белокурые волосы вились на его голове, как у юноши. В одних
только его глазах, голубых, навыкате,
и несколько неподвижных, замечалась
не то задумчивость,
не то усталость,
и голос его звучал как-то слишком ровно.
— Извините меня, государь мой, — возразила Марфа Тимофеевна, —
не заметила вас на радости. На мать ты свою похож стал, на голубушку, — продолжала она, снова обратившись к Лаврецкому, —
только нос у тебя отцовский был, отцовским
и остался. Ну —
и надолго ты к нам?
Петр Андреич
не ошибался: точно,
и Дидерот
и Вольтер сидели в голове его сына,
и не они одни —
и Руссо,
и Рейналь,
и Гельвеций,
и много других, подобных им, сочинителей сидели в его голове, — но в одной
только голове.
Петр Андреич, узнав о свадьбе сына, слег в постель
и запретил упоминать при себе имя Ивана Петровича;
только мать, тихонько от мужа, заняла у благочинного
и прислала пятьсот рублей ассигнациями да образок его жене; написать она побоялась, но велела сказать Ивану Петровичу через посланного сухопарого мужичка, умевшего уходить в сутки по шестидесяти верст, чтоб он
не очень огорчался, что, бог даст, все устроится
и отец переложит гнев на милость; что
и ей другая невестка была бы желательнее, но что, видно, богу так было угодно, а что она посылает Маланье Сергеевне свое родительское благословение.
По причине большой слабости Маланья Сергеевна приписывала
только несколько строк; но
и эти немногие строки удивили Ивана Петровича: он
не знал, что Марфа Тимофеевна выучила его жену грамоте.
«Молчи!
не смей! — твердил Петр Андреич всякий раз жене, как
только та пыталась склонить его на милость, — ему, щенку, должно вечно за меня бога молить, что я клятвы на него
не положил; покойный батюшка из собственных рук убил бы его, негодного,
и хорошо бы сделал».
Маланья Сергеевна с горя начала в своих письмах умолять Ивана Петровича, чтобы он вернулся поскорее; сам Петр Андреич желал видеть своего сына; но он все
только отписывался, благодарил отца за жену, за присылаемые деньги, обещал приехать вскоре —
и не ехал.
Глафира Петровна ничего
не отвечала Ивану Петровичу,
только зубы стиснула
и подумала: «Куда же я-то денусь?» Впрочем, приехавши в деревню вместе с братом
и племянником, она скоро успокоилась.
Федя боялся ее, боялся ее светлых
и зорких глаз, ее резкого голоса; он
не смел пикнуть при ней; бывало, он
только что зашевелится на своем стуле, уж она
и шипит: «Куда? сиди смирно».
Иван Петрович утихал
только, пока обедал; никогда он так жадно
и так много
не ел; все остальное время он ни себе, никому
не давал покоя.
Глафира Петровна, которая
только что выхватила чашку бульону из рук дворецкого, остановилась, посмотрела брату в лицо, медленно, широко перекрестилась
и удалилась молча; а тут же находившийся сын тоже ничего
не сказал, оперся на перила балкона
и долго глядел в сад, весь благовонный
и зеленый, весь блестевший в лучах золотого весеннего солнца.
Единственной дочери Павла Петровича
и Каллиопы Карловны, Варваре Павловне,
только что минул семнадцатый год, когда она вышла из…ского института, где считалась если
не первою красавицей, то уж наверное первою умницей
и лучшею музыкантшей
и где получила шифр; ей еще девятнадцати лет
не было, когда Лаврецкий увидел ее в первый раз.
Михалевич упомянул о музыке; она,
не чинясь, села за фортепьяно
и отчетливо сыграла несколько шопеновских мазурок, тогда
только что входивших в моду.
Только ты помяни мое слово, племянник:
не свить же
и тебе гнезда нигде, скитаться тебе век.
То вдруг ему казалось, что все, что с ним делается, сон,
и даже
не сон, а так, вздор какой-то; что стоит
только встряхнуться, оглянуться…
Многое стало ему ясно; самый удар, поразивший его,
не казался ему более непредвиденным; он понял свою жену, — близкого человека
только тогда
и поймешь вполне, когда с ним расстанешься.
Ты
не хочешь жить в Лавриках — ну, это твое дело;
только съезди ты, поклонись гробу матери твоей, да
и бабкину гробу кстати.
Ему, наконец, захотелось есть; но он ожидал свою прислугу
и повара
только к вечеру; обоз с провизией из Лавриков еще
не прибывал, — пришлось обратиться к Антону.
На другой день Лаврецкий встал довольно рано, потолковал со старостой, побывал на гумне, велел снять цепь с дворовой собаки, которая
только полаяла немного, но даже
не отошла от своей конуры, —
и, вернувшись домой, погрузился в какое-то мирное оцепенение, из которого
не выходил целый день.
—
И всегда, во всякое время тиха
и неспешна здесь жизнь, — думает он, — кто входит в ее круг, — покоряйся: здесь незачем волноваться, нечего мутить; здесь
только тому
и удача, кто прокладывает свою тропинку
не торопясь, как пахарь борозду плугом.
Лемм, проводивший его до улицы, тотчас согласился
и крепко пожал его руку; но, оставшись один на свежем
и сыром воздухе, при
только что занимавшейся заре, оглянулся, прищурился, съежился
и, как виноватый, побрел в свою комнатку. «Ich bin wohl nicht klug» (я
не в своем уме), — пробормотал он, ложась в свою жесткую
и короткую постель.
Лаврецкий смеялся, но Лемм
не выходил из своего угла, молчал, тихо шевелился весь, как паук, глядел угрюмо
и тупо
и оживился
только тогда, когда Лаврецкий стал прощаться.
Лаврецкий
и Лиза оба это почувствовали —
и Лемм это понял: ни слова
не сказав, положил он свой романс обратно в карман
и, в ответ на предложение Лизы сыграть его еще раз, покачав
только головой, значительно сказал: «Теперь — баста!» — сгорбился, съежился
и отошел.
А Лаврецкий опять
не спал всю ночь. Ему
не было грустно, он
не волновался, он затих весь; но он
не мог спать. Он даже
не вспоминал прошедшего времени; он просто глядел в свою жизнь: сердце его билось тяжело
и ровно, часы летели, он
и не думал о сне. По временам
только всплывала у него в голове мысль: «Да это неправда, это все вздор», —
и он останавливался, поникал головою
и снова принимался глядеть в свою жизнь.
— Об одном
только прошу я вас, — промолвил он, возвращаясь к Лизе, —
не решайтесь тотчас, подождите, подумайте о том, что я вам сказал. Если б даже вы
не поверили мне, если б вы решились на брак по рассудку, —
и в таком случае
не за господина Паншина вам выходить: он
не может быть вашим мужем…
Не правда ли, вы обещаетесь мне
не спешить?
Лаврецкий
не рассердился,
не возвысил голоса (он вспомнил, что Михалевич тоже называл его отсталым —
только вольтериянцем) —
и покойно разбил Паншина на всех пунктах.
Лиза медленно взглянула на него; казалось, она
только в это мгновение поняла, где она
и что с нею. Она хотела подняться,
не могла
и закрыла лицо руками.
Сперва Лемм
не отвечал на его объятие, даже отклонил его локтем; долго,
не шевелясь ни одним членом, глядел он все так же строго, почти грубо,
и только раза два промычал: «ага!» Наконец его преобразившееся лицо успокоилось, опустилось,
и он, в ответ на горячие поздравления Лаврецкого, сперва улыбнулся немного, потом заплакал, слабо всхлипывая, как дитя.
Марья Дмитриевна, в сущности,
не много больше мужа занималась Лизой, хотя она
и хвасталась перед Лаврецким, что одна воспитала детей своих: она одевала ее, как куколку, при гостях гладила ее по головке
и называла в глаза умницей
и душкой —
и только: ленивую барыню утомляла всякая постоянная забота.
Сделавшись мужем Марьи Дмитриевны, Калитин хотел было поручить Агафье домашнее хозяйство; но она отказалась «ради соблазна»; он прикрикнул на нее: она низко поклонилась
и вышла вон. Умный Калитин понимал людей; он
и Агафью понял
и не забыл ее. Переселившись в город, он, с ее согласия, приставил ее в качестве няни к Лизе, которой
только что пошел пятый год.
Она сама была серьезный ребенок; черты ее напоминали резкий
и правильный облик Калитина;
только глаза у ней были
не отцовские; они светились тихим вниманием
и добротой, что редко в детях.
Отца она боялась; чувство ее к матери было неопределенно, — она
не боялась ее
и не ласкалась к ней; впрочем, она
и к Агафье
не ласкалась, хотя
только ее одну
и любила.
— Прекрасно, сударыня, — начала Марфа Тимофеевна трепетным
и прерывистым шепотом, — прекрасно! У кого ты это
только выучилась, мать моя… Дай мне воды; я говорить
не могу.
Марья Дмитриевна уронила карты
и завозилась на кресле; Варвара Павловна посмотрела на нее с полуусмешкой, потом обратила взоры на дверь. Появился Паншин, в черном фраке, в высоких английских воротничках, застегнутый доверху. «Мне было тяжело повиноваться; но вы видите, я приехал» — вот что выражало его
не улыбавшееся,
только что выбритое лицо.
Марья Дмитриевна уже
не знала, как выразить свое удовольствие; она хотела несколько раз послать за Лизой; Гедеоновский также
не находил слов
и только головой качал, — но вдруг неожиданно зевнул
и едва успел прикрыть рот рукою.
— Вы напрасно волнуетесь, Марья Дмитриевна, — возразил Лаврецкий, — вы очень хорошо сделали; нисколько
не сержусь. Я вовсе
не намерен лишать Варвару Павловну возможности видеть своих знакомых; сегодня
не вошел к вам
только потому, что
не хотел встретиться нею, — вот
и все.
— Ах, как вам
не стыдно так говорить! Она пела
и играла для того
только, чтобы сделать мне угодное, потому что я настоятельно ее просила об этом, почти приказывала ей. Я вижу, что ей тяжело, так тяжело; думаю, чем бы ее развлечь, — да
и слышала-то я, что талант у ней такой прекрасный! Помилуйте, Федор Иваныч, она совсем уничтожена, спросите хоть Сергея Петровича; убитая женщина, tout-а-fait, [Окончательно (фр.).] что вы это?
— Я до сих пор
не обманывал Варвару Павловну, — возразил Лаврецкий, — она мне поверит
и так. Я ее отвезу в Лаврики —
и помните, Варвара Павловна: уговор наш будет считаться нарушенным, как
только вы выедете оттуда. А теперь позвольте мне удалиться.
— Слушай, Лизочка, что я тебе скажу, — промолвила вдруг Марфа Тимофеевна, усаживая Лизу подле себя на кровати
и поправляя то ее волосы, то косынку. — Это тебе
только так сгоряча кажется, что горю твоему пособить нельзя. Эх, душа моя, на одну смерть лекарства нет! Ты
только вот скажи себе: «
Не поддамся, мол, я, ну его!» —
и сама потом как диву дашься, как оно скоро, хорошо проходит. Ты
только потерпи.
— Да, прошло, тетушка, если вы
только захотите мне помочь, — произнесла с внезапным одушевлением Лиза
и бросилась на шею Марфе Тимофеевне. — Милая тетушка, будьте мне другом, помогите мне,
не сердитесь, поймите меня.
Лиза утешала ее, отирала ее слезы, сама плакала, но осталась непреклонной. С отчаянья Марфа Тимофеевна попыталась пустить в ход угрозу: все сказать матери… но
и это
не помогло.
Только вследствие усиленных просьб старушки Лиза согласилась отложить исполнение своего намерения на полгода; зато Марфа Тимофеевна должна была дать ей слово, что сама поможет ей
и выхлопочет согласие Марьи Дмитриевны, если через шесть месяцев она
не изменит своего решения.
Но дом Марьи Дмитриевны
не поступил в чужие руки,
не вышел из ее рода, гнездо
не разорилось: Леночка, превратившаяся в стройную, красивую девушку,
и ее жених — белокурый гусарский офицер, сын Марьи Дмитриевны,
только что женившийся в Петербурге
и вместе с молодой женой приехавший на весну в О…, сестра его жены, шестнадцатилетняя институтка с алыми щеками
и ясными глазками, Шурочка, тоже выросшая
и похорошевшая, — вот какая молодежь оглашала смехом
и говором стены калитинского дома.