И надо сказать, усердно исполнял он свою обязанность: на дворе у него никогда ни щепок не валялось, ни copy; застрянет ли в грязную пору где-нибудь с бочкой отданная под его начальство разбитая кляча-водовозка, он только двинет плечом —
и не только телегу, самое лошадь спихнет с места; дрова ли примется он колоть, топор так и звенит у него, как стекло, и летят во все стороны осколки и поленья; а что насчет чужих, так после того, как он однажды ночью, поймав двух воров, стукнул их друг о дружку лбами, да так стукнул, что хоть в полицию их потом не веди, все в околотке [В околотке — в окружности, в окрестности.] очень стали уважать его; даже днем проходившие, вовсе уже не мошенники, а просто незнакомые люди, при виде грозного дворника отмахивались и кричали на него, как будто он мог слышать их крики.
Неточные совпадения
Переселенный в город, он
не понимал, что с ним такое деется, скучал
и недоумевал, как недоумевает молодой здоровый бык, которого
только что взяли с нивы, где сочная трава росла ему по брюхо, — взяли, поставили на вагон железной дороги,
и вот, обдавая его тучное тело то дымом с искрами, то волнистым паром, мчат его теперь, мчат со стуком
и визгом, а куда мчат — бог весть!
Старая барыня, у которой он жил в дворниках, во всем следовала древним обычаям
и прислугу держала многочисленную: в доме у ней находились
не только прачки, швеи, столяры, портные
и портнихи, был даже один шорник, он же считался ветеринарным врачом
и лекарем для людей, был домашний лекарь для госпожи, был, наконец, один башмачник, по имени Капитон Климов, пьяница горький.
Нрава она была весьма смирного, или, лучше сказать, запуганного; к самой себе она чувствовала полное равнодушие, других — боялась смертельно; думала
только о том, как бы работу к сроку кончить, никогда ни с кем
не говорила
и трепетала при одном имени барыни, хотя та ее почти в глаза
не знала.
Гаврило посмотрел на Капитона
и застучал пальцами по косяку окна. Капитон
только прищурил немного свои оловянные глазки, но
не опустил их, даже усмехнулся слегка
и провел рукой по своим белесоватым волосам, которые так
и ерошились во все стороны. Ну да, я, мол, я. Чего глядишь?
Он
только стал как будто поугрюмее
и на Татьяну
и на Капитона
не обращал ни малейшего внимания.
В самый день свадьбы Герасим
не изменил своего поведения ни в чем;
только с реки он приехал без воды: он как-то на дороге разбил бочку; а на ночь в конюшне он так усердно чистил
и тер свою лошадь, что та шаталась, как былинка на ветру,
и переваливалась с ноги на ногу под его железными кулаками.
Бедной собачонке было всего недели три, глаза у ней прорезались недавно; один глаз даже казался немножко больше другого; она еще
не умела пить из чашки
и только дрожала
и щурилась.
—
Не знаю, немого ли, другого ли кого,
только спать мне
не дала. Да я
и удивляюсь, на что такая пропасть собак! Желаю знать. Ведь есть у нас дворная собака?
Там он скоро отыскал покупщика, которому уступил ее за полтинник, с тем
только, чтоб он по крайней мере неделю продержал ее на привязи,
и тотчас вернулся; но,
не доезжая до дому, слез с извозчика
и, обойдя двор кругом, с заднего переулка, через забор перескочил на двор: в калитку-то он побоялся идти — как бы
не встретить Герасима.
Иные точно
не знали, куда девалась Муму,
и только головами качали, другие знали
и посмеивались ему в ответ, а дворецкий принял чрезвычайно важный вид
и начал кричать на кучеров.
В течение дня Герасим раза два украдкой заходил к своей затворнице; когда же наступила ночь, он лег спать вместе с ней в каморке, а
не на сеновале
и только во втором часу вышел погулять с ней на чистом воздухе.
Неизвестно, о чем происходил у них разговор, но спустя некоторое время целая толпа людей подвигалась через двор в направлении каморки Герасима: впереди выступал Гаврило, придерживая рукой картуз, хотя ветру
не было; около него шли лакеи
и повара; из окна глядел Дядя Хвост
и распоряжался, то есть
только так руками разводил; позади всех прыгали
и кривлялись мальчишки, из которых половина набежала чужих.
Спустя час после всей этой тревоги дверь каморки растворилась,
и показался Герасим. На нем был праздничный кафтан; он вел Муму на веревочке. Ерошка посторонился
и дал ему пройти. Герасим направился к воротам. Мальчишки
и все бывшие на дворе проводили его глазами молча. Он даже
не обернулся, шапку надел
только на улице. Гаврило послал вслед за ним того же Ерошку, в качестве наблюдателя. Ерошка увидал издали, что он вошел в трактир вместе с собакой,
и стал дожидаться его выхода.
Герасим ничего
не слыхал — ни быстрого визга падающей Муму, ни тяжкого всплеска воды; для него самый шумный день был безмолвен
и беззвучен, как ни одна самая тихая ночь
не беззвучна для нас,
и когда он снова раскрыл глаза, по-прежнему спешили по реке, как бы гоняясь друг за дружкой, маленькие волны, по-прежнему поплескивали
и постукивали они об бока лодки,
и только далеко назади к берегу разбегались какие-то широкие круги.
— Да вот часа два тому назад. Как же. Я с ним в воротах повстречался; он уж опять отсюда шел, со двора выходил. Я было хотел спросить его насчет собаки-то, да он, видно,
не в духе был. Ну
и толкнул меня; должно быть, он так
только отсторонить меня хотел: дескать,
не приставай, — да такого необыкновенного леща мне в становую жилу поднес, важно так, что ой-ой-ой! —
И Степан с невольной усмешкой пожался
и потер себе затылок. — Да, — прибавил он, — рука у него, благодатная рука, нечего сказать.
Герасим
не мог их слышать,
не мог он слышать также чуткого ночного шушукания деревьев, мимо которых его проносили сильные его ноги; но он чувствовал знакомый запах поспевающей ржи, которым так
и веяло с темных полей, чувствовал, как ветер, летевший к нему навстречу, — ветер с родины, — ласково ударял в его лицо, играл в его волосах
и бороде; видел перед собою белеющую дорогу — дорогу домой, прямую, как стрела; видел в небе несчетные звезды, светившие его путь,
и, как лев, выступал сильно
и бодро, так что когда восходящее солнце озарило своими влажно-красными лучами
только что расходившегося молодца, между Москвой
и им легло уже тридцать пять верст…
Барыня разгневалась, расплакалась, велела отыскать его во что бы то ни стало, уверяла, что она никогда
не приказывала уничтожить собаку,
и наконец такой дала нагоняй Гавриле, что тот целый день
только потряхивал головой да приговаривал: «Ну!», пока Дядя Хвост его
не урезонил, сказав ему: «Ну-у!» Наконец пришло известие из деревни о прибытии туда Герасима.
Неточные совпадения
А тот… но после всё расскажем, //
Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь
и радость, //
Не только грусть… душа моя, // Уж никуда
не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» //
И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б
не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, //
И тесноту,
и блеск,
и радость, //
И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки;
только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть
не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню,
и во сне // Они тревожат сердце мне.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались
только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более
и более главные части хозяйства,
и мелкий взгляд его обращался к бумажкам
и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались
и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а
не человек; сено
и хлеб гнили, клади
и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень,
и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам
и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Подобной расторопности, проницательности
и прозорливости было
не только не видано, но даже
не слыхано.
Они так полюбили его, что он
не видел средств, как вырваться из города;
только и слышал он: «Ну, недельку, еще одну недельку поживите с нами, Павел Иванович!» — словом, он был носим, как говорится, на руках.