Неточные совпадения
Обыкновенно мы в это время
только что словесную канитель затягивали
и часов до двух ночи переходили от одного современного вопроса к другому, с одной стороны ничего
не предрешая, а с другой стороны
не отказывая себе
и в достодолжном, в пределах разумной умеренности, рассмотрении.
Прошло еще с полчаса —
не спится, да
и только. Зажгли свечу, спустили ноги с кровати
и сели друг против друга. Глядели-глядели — наконец смешно стало.
— Глумов! да ведь я немножко! Ведь если мы немножко
и поговорим — право, вреда особенного от этого
не будет.
Только время скорее пройдет!
— Удивительно-то удивительно,
только это из оды на смерть Мещерского,
и к Потемкину, следовательно,
не относится, — расхолодил меня Глумов.
Я соврал действительно; но так как срок, в течение которого мне предстояло «годить»,
не был определен, то надо же было как-нибудь время проводить! Поэтому я
не только не сознался, но
и продолжал стоять на своем.
Но план наш уж был составлен заранее. Мы обязывались провести время хотя бесполезно, но в то же время, по возможности, серьезно. Мы понимали, что всякая примесь легкомыслия должна произвести игривость ума
и что
только серьезное переливание из пустого в порожнее может вполне укрепить человека на такой серьезный подвиг, как непременное намерение „годить“. Поэтому хотя
и не без насильства над самими собой, но мы оторвали глаза от соблазнительного зрелища
и направили стопы по направлению к адмиралтейству.
Далее Алексей Степаныч уж
не протестовал, а
только повздыхал еще с полчаса
и удалился, сказав...
Всего замечательнее, что мы
не только не знали имени
и фамилии его, но
и никакой надобности
не видели узнавать. Глумов совершенно случайно прозвал его Кшепшицюльским,
и, к удивлению, он сразу начал откликаться на этот зов. Даже познакомились мы с ним как-то необычно. Шел я однажды по двору нашего дома
и услышал, как он расспрашивает у дворника: «скоро ли в 4-м нумере (это — моя квартира) руволюция буде». Сейчас же взял его я за шиворот
и привел к себе...
Когда же Глумов, с свойственною ему откровенностью, возражал: «а я так просто думаю, что ты с… с…», то он
и этого
не отрицал, а
только с большею против прежнего торопливостью переносил лганье на другие предметы.
Вместе с Глумовым я проводил целые утра в делании визитов (иногда из Казанской части приходилось, по обстоятельствам, ехать на Охту), вел фривольные разговоры с письмоводителями, городовыми
и подчасками о таких предметах, о которых даже мыслить прежде решался, лишь предварительно удостоверившись, что никто
не подслушивает у дверей, ухаживал за полицейскими дамами,
и только скромность запрещает мне признаться, скольких из них довел я до грехопадения.
Я было приложил уж руку к сердцу, чтоб отвечать, что всего довольно
и ни в чем никакой надобности
не ощущается: вот
только посквернословить разве… Но, к счастию, Иван Тимофеич сделал знак рукой, что моя речь впереди, а покамест он желает говорить один.
— Ну, хорошо,
не будем. А
только я все-таки должен тебе сказать: призови на помощь всю изворотливость своего ума, скажи, что у тебя тетка умерла, что дела требуют твоего присутствия в Проплеванной, но… отклони! Нехорошо быть сыщиком, друг мой! В крайнем случае мы ведь
и в самом деле можем уехать в твою Проплеванную
и там ожидать, покуда об нас забудут.
Только что мы там есть будем?
К сожалению, я
не могу сказать, что
не понял его вопроса. Нет, я
не только понял, но даже в висках у меня застучало. Но в то же время я ощущал, что на мне лежит какой-то гнет, который сковывает мои чувства, мешает им перейти в негодование
и даже самым обидным образом подчиняет их инстинктам самосохранения.
— Да нет же, стой! А мы
только что об тебе говорили, то есть
не говорили, а чувствовали: кого, бишь, это недостает? Ан ты… вот он он! Слушай же: ведь
и у меня до тебя дело есть.
Я летел домой,
не чувствуя ног под собою,
и как
только вошел в квартиру, так сейчас же упал в объятия Глумова. Я рассказал ему все:
и в каком я был ужасном положении,
и как на помощь мне вдруг явилось нечто неисповедимое…
Ничего лишнего, мишурного, напоминающего о прелюбодеянии
и лжесвидетельстве,
не бросалось в глаза,
только в углу стоял довольно подержанный полурояль, от которого"несколько отдавало Дарьей Семеновной.
— По моему воспитанию, мне
не только двух рюмок
и одной селянки, а двадцати рюмок
и десяти селянок —
и того недостаточно. Ах, молодой человек! молодой человек! как вы, однако, опрометчивы в ваших суждениях! — говорил между тем благородный отец, строго
и наставительно покачивая головой в мою сторону, —
и как это вы, милостивый государь, получивши такое образование…
—
Не послушался —
и проиграл! А жаль Эюба, до слез жаль! Лихой малый
и даже на турку совсем
не похож! Я с ним вместе в баню ходил — совсем, как есть, человек!
только тело голубое, совершенно как наши жандармы в прежней форме до преобразования!
— Помню! все помню!
И"шелом Рюрика",
и"слезы, струившиеся по челу Гостомысла"… помню! помню! помню! — твердил Глумов в восхищении. —
Только, брат, вот что:
не из Марфы ли это Посадницы было?
Я
не буду говорить о том, которое из этих двух сказаний более лестно для моего самолюбия:
и то
и другое
не помешали мне сделаться вольнонаемным редактором"Красы Демидрона". Да
и не затем я повел речь о предках, чтобы хвастаться перед вами, — у каждого из вас самих, наверное, сзади, по крайней мере, по Редеде сидит, а
только затем, чтобы наглядно показать, к каким полезным
и в то же время неожиданным результатам могут приводить достоверные исследования о родопроисхождении Гадюков.
Очищенный поник головой
и умолк. Мысль, что он в 1830 году остался сиротой, видимо, подавляла его. Слез, правда,
не было видно, но в губах замечалось нервное подергивание, как у человека, которому инстинкт подсказывает, что в таких обстоятельствах
только рюмка горькой английской может принести облегчение.
И действительно, как
только желание его было удовлетворено, так тотчас же почтенный старик успокоился
и продолжал...
Но тридцать душ, даже
и в то время, представляли собой
только обеспеченный хлеб
и квас, а я был настолько избалован классическим воспитанием, что уж
не мог управлять своими страстями.
Как сейчас помню: у меня оставалось в руках
только пятьсот рублей ассигнациями. Я вспомнил об отце
и поехал в Волхов на ярмарку затем, чтоб пустить мой капитал в оборот. Но, увы! долговременное нахождение под следствием
и судом уже подточило мое существование! Мой ум
не выказывал изобретательности, а робкое сердце парализировало проворство рук. Деньги мои исчезли, а сам я приведен был моими партнерами в такое состояние, что целых полгода должен был пролежать в городской больнице…
Ну, в бане, знаете, должностей-то этих
не различишь,
только молодой-то человек — горячей воды, что ли, недостало —
и не воздержись!
"Быть может, я навсегда остался бы исключительно тапером, если б судьба
не готовила мне новых испытаний. Объявили волю книгопечатанию. Потребовались вольнонаемные редакторы, а между прочим
и содержатель того увеселительного заведения, в котором я имел постоянные вечерние занятия, задумал основать орган для защиты интересов любострастия. Узнавши, что я получил классическое воспитание, он, натурально, обратился ко мне.
И, к сожалению, я
не только принял его предложение, но
и связал себя контрактом.
И вот сижу я однажды в"Эльдорадо", в сторонке, пью пиво, а между прочим
и материал для предбудущего нумера газеты сбираю — смотрю, присаживается она ко мне. Так
и так, говорит, гласную кассу ссуд открыть желаю — одобрите вы меня? — Коли капитал, говорю, имеете, так с богом! — Капитал, говорит, я имею,
только вот у мировых придется разговор вести, а я, как женщина, ничего чередом рассказать
не могу! — Так для этого вам, сударыня, необходимо мужчину иметь! — Да, говорит, мужчину!
Только всего промеж нас
и было. Осмотрела она меня — кажется, довольна осталась;
и я ее осмотрел: вижу, хоть
и в летах особа, однако важных изъянов нет. Глаз у ней правый вытек — педагогический случай с одним"гостем"вышел — так ведь для меня
не глаза нужны! Пришел я домой
и думаю:
не чаял,
не гадал, а какой, можно сказать, оборот!
— Вот оно самое
и есть. Хорошо, что мы спохватились скоро. Увидели, что
не выгорели наши радости,
и,
не долго думая, вступили на стезю благонамеренности. Начали гулять, в еду ударились, папироски стали набивать, а рассуждение оставили. Потихоньку да полегоньку — смотрим, польза вышла. В короткое время так себя усовершенствовали, что теперь
только сидим да глазами хлопаем. Кажется, на что лучше! а? как ты об этом полагаешь?
Вот мы подумали-подумали, да
и решились одно предприятие к благополучному концу привести, чтобы
не только словом
и помышлением, но
и самим делом заявить…
— Подлог, однако ж, дело нелишнее: как-никак, а без фальшивых векселей нам на нашей новой стезе
не обойтись! Но жид… Это такая мысль! такая мысль!
И знаете ли что: мы выберем жида белого, крупного, жирного; такого жида, у которого вместо требухи — все ассигнации!
только одни ассигнации!
— Да вот вчера"общие положения"набросали, а сегодня
и"улицу"прикончили. Написали довольно,
только, признаться,
не очень-то нравится мне!
Словом сказать,
и на исторической почве Прудентов оказался неуязвимым.
И что всего досаднее:
не только Иван Тимофеич явно склонился на сторону дельца-письмоводителя, но
и Молодкин самодовольно
и глупо хихикал, радуясь нашему поражению.
Предложение это было сделано так искренно
и, притом, с таким горячим участием, что Прудентов
не только не обиделся, но, вместо ответа, простер к Глумову обе руки, вооруженные проектом устава.
И мы вдруг, совершенно незаметно, начали с этой минуты говорить друг другу"ты".
— Удачи мне
не было — вот почему. Это ведь, сударь, тоже как кому. Иной, кажется,
и не слишком умен, а
только взглянет на лицо начальничье, сейчас истинную потребность видит; другой же
и долго глядит, а ничего различить
не может. Я тоже однажды"понравиться"хотел, ан заместо того совсем для меня другой оборот вышел.
—
Не желай, — сказал он, — во-первых,
только тот человек истинно счастлив, который умеет довольствоваться скромною участью, предоставленною ему провидением, а во-вторых, нелегко, мой друг, из золотарей вышедши, на высотах балансировать! Хорошо, как у тебя настолько характера есть, чтоб
не возгордиться
и не превознестись, но горе, ежели ты хотя на минуту позабудешь о своем недавнем золотарстве! Волшебство, которое тебя вознесло, — оно же
и низвергнет тебя! Иван Иваныч, правду я говорю?
— Глумов! да ты вспомни
только! Идет человек по улице,
и вдруг — фюить! Ужели это
не трагедия?
Замечание это вывело на сцену новую тему:"привычка к трагедиям". Какого рода влияние оказывает на жизнь"привычка к трагедиям"? Облегчает ли она жизненный процесс, или же, напротив того, сообщает ему новую трагическую окраску,
и притом еще более горькую
и удручающую? Я был на стороне последнего мнения, но Глумов
и Очищенный, напротив, утверждали, что
только тому
и живется легко, кто до того принюхался к трагическим запахам, что ничего уж
и различить
не может.
— Однажды
только недоразумение вышло. Ну, с месяц после того
не ходил, а потом поправился —
и опять стал ходить!
— Итак, определение найдено. Теперь необходимо
только таким образом этот вход обставить, чтобы никто ничего ненатурального в нем
не мог найти.
И знаете ли, об чем я мечтаю? нельзя ли нам, друзья, так наше дело устроить, чтобы обывателю даже приятно было? Чтобы он, так сказать, всем сердцем? чтобы для него это посещение…
— А мы
только что было за устав принялись! Господи! да
не нужно ли чего-нибудь? Вина? блюдо какое-нибудь особенное, чтобы по вкусу Ивану Тимофеичу? Говорите! приказывайте! Может быть, он рассказы из русского или из еврейского быта любит, так
и за рассказчиком спосылать можно!
— Было раз — это точно. Спас я однажды барышню, из огня вытащил,
только, должно быть,
не остерегся при этом. Прихожу это на другой день к ним в дом, приказываю доложить, что, мол, тот самый человек явился, —
и что же-с! оне мне с лрислугой десять рублей выслали. Тем мой роман
и кончился.
Губы его припухли
и покрылись маслом, вследствие беспрерывного закусыванья, которое, впрочем,
не только не умаляло его аппетита, а, напротив, как бы ожесточало.
Глумов уехал вместе с Молодкиным, а я, в виде аманата, остался у Фаинушки. Разговор
не вязался, хотя Иван Тимофеич
и старался оживить его, объявив, что"так нынче ягода дешева, так дешева — кому
и вредно,
и те едят! а вот грибов совсем
не видать!". Но
только что было меняло начал в ответ:"грибки, да ежели в сметанке", как внутри у Перекусихина 2-го произошел такой переполох, что всем показалось, что в соседней комнате заводят орган. А невеста до того перепугалась, что инстинктивно поднялась с места, сказав...
— Как вам сказать… Намеднись, как ездил к зулусам, одних прогонов на сто тысяч верст, взад
и вперед, получил. На осьмнадцать лошадей по три копейки на каждую — сочтите, сколько денег-то будет? На станциях между тем ямщики
и прогонов
не хотят получать, а
только"ура"кричат… А потом еще суточные по положению, да подъемные, да к родственникам по дороге заехать…
Она стояла передо мной, держа двумя пальчиками кусок балыка
и отщипывая от него микроскопические кусочки своими ровными белыми зубами. Очевидно, что поступок Глумова
не только не возмущал ее а, скорее, даже нравился; но с какой целью она завела этот разговор? Были ли слова ее фразой, случайно брошенной, чтоб занять гостя, или же они предвещали перемену в судьбе моего друга?
Начальство, однако ж,
не особенно ценило подвиги Редеди
и довольно медленно производило его в чины, так что сорока пяти лет от роду он имел
только полковничий чин.
Втайне Редедя рассчитывал на Дона Карлоса, который в это время поддерживал спасительное междоусобие на севере Испании. Он даже завязал с графом Ломпопо (о нем зри выше) переговоры насчет суточных
и прогонных денег; но Ломпопо заломил за комиссию пять рублей, а Редедя мог дать
только три. Так это дело
и не состоялось.
К тому же
и Фаинушка явно погрешила в этом случае,
не только не отговаривая его от поездки, но, напротив, всемерно разжигая в нем жажду военных подвигов.
Балалайкина, наконец, привезли,
и мы могли приступить к обеду. Жених
и невеста, по обычаю, сели рядом, Глумов поместился подле невесты (он даже изумления
не выказая, когда я ему сообщил о желании Фаинушки), я — подле жениха. Против нас сел злополучный меняло, имея по бокам посаженых отцов. Прочие гости разместились как попало,
только Редедя отвел себе место на самом конце стола
и почти
не сидел, а стоял
и, распростерши руки, командовал армией менял, прислуживавших за столом.
—
И штука совсем простая, — продолжал Редедя, — учредите международную корпорацию странствующих полководцев —
и дело в шляпе. Ограничьте число — человек пять-шесть,
не больше, — но
только, чтоб они всегда были готовы. Понадобился кому полководец — выбирай любого. А
не выбрал, понадеялся на своего доморощенного —
не прогневайся!