Неточные совпадения
Я знаю все это, но
и за всем тем —
не только остаюсь при этой дурной привычке, но
и виновным в преднамеренном бездельничестве признать себя
не могу.
Напротив того, я чувствую, что субъект, произносящий эти предостережения, сам ходит на цыпочках, словно боится кого разбудить; что он серьезно чего-то ждет,
и в ожидании, пока придет это «нечто», боится
не только за будущее ожидаемого, но
и за меня, фрондёра, за меня, который непрошеным участием может скомпрометировать
и «дело обновления»,
и самого себя.
Ежели нужно
только „подождать“, то отчего же
не „подождать“?» Все это до того резонно, что так
и кажется, будто кто-то стоит
и подталкивает сзади: подожди да подожди!
Всегда вооруженные, недоступные
и неподкупные, они
не останавливаются
не только перед насилием, но
и перед пустотою.
Большинство из них (лгуны-лицемеры)
не только не страдает от того, что общество изнемогает под игом насильно навязанных ему
и не имеющих ни малейшего отношения к жизни принципов, но даже извлекает из общественной забитости известные личные удобства.
С изменением обстановки, с вторжением в нее нового элемента, смягчающие свойства бессознательности истираются с поразительною быстротой,
и услуги, доставляемые ею, делаются
не только ничтожными, но
и прямо назойливыми, почти омерзительными.
Такого рода метаморфозы вовсе
не редкость даже для нас; мы на каждом шагу встречаем мечущихся из стороны в сторону простецов,
и если проходим мимо них в недоумении, то потому
только, что ни мы, ни сами мечущиеся
не даем себе труда формулировать
не только источник их отчаяния, но
и свойство претерпеваемой ими боли.
Он самый процесс собственного существования выносил
только потому, что
не понимал ни причин, ни последствий своих
и чужих поступков.
Ничто
не изменилось кругом, ничто
не прекратило обычного ликования,
и только он, злосчастный простец, тщетно вопиет к небу по делу о побеге его жены с юнкером, с тем самым юнкером, который при нем столько раз
и с таким искренним чувством говорил о святости семейных уз!
Ужели зрелища этого бессильного отчаяния
не достаточно, чтоб всмотреться несколько пристальнее в эту спутанную жизнь? чтоб спросить себя: «Что же, наконец, скомкало
и спутало ее? что сделало этого человека так глубоко неспособным к какому-либо противодействию? что поставило его в тупик перед самым простым явлением, потому
только, что это простое явление вышло из размеров рутинной колеи?»
Говоря по совести, оно
не только лишено какой бы то ни было согласованности, но все сплошь как бы склеено из кусочков
и изолированных теорий, из которых каждая питает саму себя, организуя таким образом как бы непрекращающееся вавилонское столпотворение.
Подумайте, сколько тут теряется нравственных сил? а если нравственные силы нипочем на современном базаре житейской суеты, то переложите их на гроши
и сообразите, как велик окажется недочет последних, вследствие одного того
только, что простец, пораженный унынием,
не видит ясной цели ни для труда, ни даже для самого существования?
— Душа-человек. Как есть русский.
И не скажешь, что немец.
И вино пьет,
и сморкается по-нашему; в церковь
только не ходит. А на работе — дошлый-предошлый! все сам!
И хозяйка у него — все сама!
— Сибирян-то? Задаром взял. Десятин с тысячу места здесь будет,
только все лоскутками: в одном месте клочок, в другом клочок. Ну, Павел Павлыч
и видит, что возжаться тут
не из чего. Взял да на круг по двадцать рублей десятину
и продал. Ан одна усадьба кирпичом того стоит. Леску тоже немало, покосы!
— Известно, понимаем. Я вот тоже Крестьяну-то Иванычу
и говорю: «А тебя, Крестьян Иваныч, по зубам-то, верно,
не чищивали?» — «Нет, говорит,
не чищивали». — «Ну, а нас, говорю, чистили.
Только и всего». Эй, вы, колелые!
— Это чтобы обмануть, обвесить, утащить — на все первый сорт.
И не то чтоб себе на пользу — всё в кабак! У нас в М. девятнадцать кабаков числится — какие тут прибытки на ум пойдут! Он тебя утром на базаре обманул, ан к полудню, смотришь, его самого кабатчик до нитки обобрал, а там, по истечении времени, гляди,
и у кабатчика либо выручку украли, либо безменом по темю —
и дух вон. Так оно колесом
и идет.
И за дело! потому, дураков учить надо.
Только вот что диво: куда деньги деваются, ни у кого их нет!
— Нет, выгода должна быть,
только птицы совсем ноне
не стало. А ежели
и есть птица, так некормна, проестлива. Как ты ее со двора-то у мужичка кости да кожа возьмешь — начни-ка ее кормить, она самоё себя съест.
А мужик, то есть первый производитель товара, — он ничего перед собой
не видит, никакой политико-экономической игры в спрос
и предложение
не понимает, барышей
не получает,
и потому может сказать
только: «наплевать» —
и ничего больше.
Я спустился к самой воде. В этом месте дневное движение еще
не кончилось. Чиновники
только что воротились с вечерних занятий
и перед ужином расселись по крылечкам, в виду завтрашнего праздничного дня, обещающего им отдых. Тут же бегали
и заканчивали свои игры
и чиновничьи дети.
— Сколько смеху у нас тут было —
и не приведи господи! Слушай, что еще дальше будет. Вот
только немец сначала будто
не понял, да вдруг как рявкнет: «Вор ты!» — говорит. А наш ему: «Ладно, говорит; ты, немец, обезьяну, говорят, выдумал, а я, русский, в одну минуту всю твою выдумку опроверг!»
— Нет, ты бы на немца-то посмотрел, какая у него в ту пору рожа была!
И испугался-то,
и не верит-то,
и за карман-то хватается — смехота, да
и только!
Не приходится!»
Только всего
и дела было.
— Да уж будьте покойны! Вот как: теперича в Москву приедем —
и не беспокойтесь! Я все сам… я сам все сделаю! Вы
только в субботу придите пораньше.
Не пробьет двенадцати, а уж дом…
— Ему, сударыня,
только понравиться нужно, — рассказывает один голос, — пошутить, что ли, мимику там какую-нибудь сделать, словом, рассмешить… Сейчас он тебе четвертную, а под веселую руку
и две. Ну, а мой-то
и не понравился!
Будет ли нравоучение? Нет, его
не будет, потому что нравоучения вообще скучны
и бесполезны. Вспомните пословицу: ученого учить —
только портить, —
и раз навсегда откажитесь от роли моралиста
и проповедника. Иначе вы рискуете на первом же перекрестке услышать: «Дурак!»
Трактир свой он устроил на городскую ногу: с половыми в белых рубашках
и с поваром, одним из вымирающих обломков крепостного права, который может готовить
не только селянку, но
и настоящее кушанье.
Сюда стекается
не только контингент, ежедневно привозимый пароходами, но
и весь деловой люд, снующий с утра до вечера по базарной площади
и за парой чая кончающий значительные сделки.
Что он очень хорошо знает, какую механику следует подвести, чтоб вы в одну минуту перестали существовать, — в этом, конечно, сомневаться нельзя; но, к счастью, он еще лучше знает, что от прекращения чьего-либо бытия
не только для него, но
и вообще ни для кого ни малейшей пользы последовать
не должно.
Только в одном случае
и доныне русский бюрократ всегда является истинным бюрократом. Это — на почтовой станции, когда смотритель
не дает ему лошадей для продолжения его административного бега. Тут он вытягивается во весь рост, надевает фуражку с кокардой (хотя бы это было в комнате), скрежещет зубами, сует в самый нос подорожную
и возглашает...
— Занимаются они, по большей части, неблагонамеренностями, откуда происходит
и самое название: «неблагонамеренный». В частности же,
не по-дворянски себя ведут. Так, например, помещик Анпетов пригласил нескольких крестьян, поселил их вместе с собою, принял их образ жизни (
только он Лаферма папиросы курит, а они тютюн),
и сам наравне с ними обрабатывает землю.
— Отчет? А помнится, у вас же довелось мне вычитать выражение: «ожидать поступков». Так вот в этом самом выражении резюмируется программа всех моих отчетов, прошедших, настоящих
и будущих. Скажу даже больше: отчет свой я мог бы совершенно удобно написать в моей к — ской резиденции,
не ездивши сюда.
И ежели вы видите меня здесь, то единственно
только для того, чтобы констатировать мое присутствие.
Я даже помню, как он судился по делу о сокрытии убийства, как его дразнили за это фофаном
и как он оправдывался, говоря, что «одну минуточку
только не опоздай он к секретарю губернского правления —
и ничего бы этого
не было».
— В Москве, сударь! в яме за долги года с два высидел, а теперь у нотариуса в писцах, в самых, знаете, маленьких… десять рублей в месяц жалованья получает. Да
и какое уж его писанье!
и перо-то он
не в чернильницу, а больше в рот себе сует. Из-за того
только и держат, что предводителем был, так купцы на него смотреть ходят. Ну, иной смотрит-смотрит, а между прочим —
и актец совершит.
— Нет, так, по своей охоте ратуем. А впрочем,
и то сказать, горевые мы ратники! Вот кабы тузы-то наши козырные живы были — ну,
и нам бы поповаднее было заодно с ними помериться. Да от них, вишь,
только могилки остались, а нам-то, мелкоте,
не очень
и доверяют нынешние правители-то!
Как сложились эти приметы
и толкования — этого она, конечно,
не объяснит, да ей
и не нужно объяснений, ибо необъяснимость
не только не подрывает ее кодекса, но даже еще больше удостоверяет в его непреложности.
И ежели она встречает отказ или сомнение, то это нимало
не заставляет ее вдуматься в свои требования, но
только возбуждает удивление.
— А по моему мнению, это
не только не к оправданию, но даже к отягчению их участи должно послужить. Потому, позвольте вас спросить: зачем с их стороны поспешность такая вдруг потребовалась?
И зачем, кабы они ничего
не опасались, им было на цыпочках идти?
Не явствует ли…
— Эпизодов, ваше высокоблагородие, в жизни каждого человека довольно бывает-с! а у другого, может быть,
и больше их… Говорить
только не хочется, а ежели бы, значит, биографию каждого из здешних помещиков начертать —
не многим бы по вкусу пришлось!
—
И посейчас здесь живет.
И прелюбодейственная жена с ним.
Только не при капиталах находятся, а кое-чем пропитываются. А Пантелей Егорыч, между прочего, свое собственное заведение открыл.
— Они
не пашут — это действительно-с.
Только, осмелюсь вам доложить, большая от них смута промежду черняди идет-с! Такая смута! такая смута!
И ежели теперича, примерно, хоть между крестьян… или даже между господ помещиков, которые из молодых-с… маленечко, значит, позамялось, — так это именно их, господина Парначева, дело-с.
Я никогда
не была озабочена насчет твоего будущего: я знаю, что ты у меня умница. Поэтому меня
не только не удивило, но даже обрадовало, что ты такою твердою
и верною рукой сумел начертить себе цель для предстоящих стремлений. Сохрани эту твердость, мой друг! сохрани ее навсегда! Ибо жизнь без сего светоча — все равно что утлая ладья без кормила
и весла, несомая в бурную ночь по волнам океана au gre des vents. [по воле ветров (франц.)]
Читаем мы вечером «житие»,
только он вдруг на одном месте остановил нас:"Сестрицы! говорит, если я, по старой привычке, скощунствую, так вы меня, Христа ради, простите!"
И скощунствовал-таки,
не удержался.
Вот почему я ни слова
не отвечал на обращенную ко мне речь генерала
и только новым безмолвным поклоном засвидетельствовал о моей твердой готовности следовать начальственным предписаниям.
Но запальчивость эта
не только не оскорбила генерала, но, напротив того, понравилась ему. На губах его скользнула ангельская улыбка. Это до такой степени тронуло меня, что
и на моих глазах показались слезы. Клянусь, однако ж, что тут
не было лицемерия с моей стороны, а лишь
только счастливое стечение обстоятельств!
Братец Григорий Николаич такой нынче истинный христианин сделался, что мы смотреть на него без слез
не можем. Ни рукой, ни ногой пошевелить
не может,
и что говорит —
не разберем.
И ему мы твое письмо прочитали, думая, что, при недугах, оное его утешит, однако он, выслушав,
только глаза шире обыкновенного раскрыл.
P. S. Адвокат Ерофеев третьего скопца заманил
и сорвал с него какую-то совсем уж баснословную сумму. Слышно, что он пятипроцентные бумаги на бирже скупает. Как хотите, а он
не только не дурак, каким его многие почитают, но, по-моему, даже очень умен".
Он еще допускал существование министерств (вы помните, милая маменька, его остроумную ипотезу двух министерств: оплодотворения
и отчаяния), а следовательно,
и возможность административного воздействия; они же ровно ничего
не допускали, а
только, по выражению моего товарища, Коли Персиянова, требовали миллион четыреста тысяч голов.
— Я ничего
не могу сказать, — продолжал он, — насколько важно или
не важно производимое вами дело, потому что действия ваши
не только не объяснили, но даже запутали
и то, что было сделано вашими предместниками.
Я
не только на тебя
не сержусь, но думаю, что все это со временем еще к лучшему поправиться может. Так, например: отчего бы тебе немного погодя вновь перед генералом
не открыться
и не заверить его, что все это от неопытности твоей
и незнания произошло? Генералы это любят, мой друг,
и раскаивающимся еще больше протежируют!
Убедившись в этом, генерал, без сомнения, сам поймет, чего он лишился, пренебрегши моими заслугами,
и тогда мне останется
только дать знать стороной, что
и мое сердце
не недоступно для раскаяния.