Неточные совпадения
Только в первой зале, где слабые нервы поражаются ужасной картиной потопа,
и другою,
не менее ужасной картиной предательского убийства — было просторнее.
Она ничего
не умела предпринять: старалась
только как можно реже оставлять свою комнату, начала много молиться
и вся отдалась сыну.
Аня решительно
не понимала, чем ее мать оскорбила покойного Михайлушку
и зачем тут при этой смете приходился белокурый швейцарец Трапп; она
только радовалась, что у нее есть очень маленькая сестрица, которую, верно, можно купать, пеленать, нянчить
и производить над ней другие подобные интересные операции.
Княгиня, впрочем, ни в чем
не упрекала Анну Михайловну
и только страшно сердилась на своего внука.
— Помолвлен! Нет, я этого
не знала
и не намерена искать чести узнавать его невесты, — говорила, торопясь
и мешаясь, Анна Михайловна. — Скажите мне
только одно: где
и когда, наконец, я могу его видеть на несколько минут?
Юлочка все это слагала в своем сердце, ненавидела надменных богачей
и кланялась им, унижалась, лизала их руки, лгала матери, стала низкой, гадкой лгуньей; но очень долго никто
не замечал этого,
и даже сама мать, которая учила Юлочку лгать
и притворяться, кажется,
не знала, что она из нее делает;
и она
только похваливала ее ум
и расторопность.
Вообще довольно смелая
и довольно наглая, матроска была, однако, недостаточно дальновидна
и очень изумилась, замечая, что дочь
не только пошла далее нее,
не только употребляет против нее ее же собственное оружие, но даже самое ее, матроску, делает своим оружием.
— Полжизни, кажется, дала бы, — говорила она тихо
и не спеша, — чтоб
только хоть год один, хоть полгода… чтоб
только уйти отсюда, хоть в омут какой-нибудь.
—
Не говорите мне этого, Нестор Игнатьич. Зачем это говорить! Узнавши вас, я
только и поняла все… все хорошее
и дурное, свет
и тени, вашу чистоту,
и… все собственное ничтожество…
Матроска ожидала дочь
и, несмотря на поздний для нее час, с азартом вязала толстый шерстяной чулок. По сердитому стуку вязальных прутиков
и электрическому трепетанию серого крысиного хвоста, торчавшего на матроскиной макушке, видно было, что эта почтенная дама весьма в тревожном положении. Когда у подъезда раздался звонок, она сама отперла дверь, впустила Юлочку,
не сказав ей ни одного слова, вернулась в залу,
и только когда та прошла в свою комнату, матроска
не выдержала
и тоже явилась туда за нею.
Долинский, как все несильные волею люди, старался исполнить свое решение как можно скорее. Он переменил паспорт
и уехал за границу. Во все это время он ни малейшим образом
не выдал себя жене; извещал ее, что он хлопочет, что ему дают очень выгодное место,
и только в день своего отъезда вручил Илье Макаровичу конверт с письмом следующего содержания...
Я хочу
только, чтобы мы, как люди совершенно несходных характеров
и убеждений,
не мешали друг другу,
и вы сами вскоре увидите, что для вас в этом нет решительно никакой потери.
— Так,
не смеет — да
и только. Вы давно за границей? — обратилась она опять к Долинскому.
— Да я же
и не говорю, что оно хорошо; я
только хотела пробовать им вашу любовь,
и теперь очень рада, что вы
не любите вашей жены.
Дорушка
не заводила более речи о браке Долинского,
и только раз, при каком-то рассказе о браке, совершившемся из благодарности, или из какого-то другого весьма почтенного, но бесстрастного чувства, сказала, что это уж из рук вон глупо.
— Последнего
только, самого-то главного,
и не обещаю.
Mademoiselle Alexandrine тотчас же, очень ловко
и с большим достоинством, удостоила Долинского легкого поклона,
и так произнесла свое bonsoir, monsieur, [Добрый вечер, сударь (франц.).] что Долинский
не вообразил себя в Париже
только потому, что глаза его в эту минуту остановились на невозможных архитектурных украшениях трех других девушек, очевидно стремившихся, во что бы то ни стало,
не только догнать, но
и далеко превзойти
и хохол,
и чертообразность сетки, всегда столь ненавистной русской швее «француженки».
Она
не только имела за ними главный общий надзор, но она же наблюдала за тем, чтобы эти оторванные от семьи дети
не терпели много от грубости
и невежества других женщин, по натуре хотя
и не злых, но утративших под ударами чужого невежества всю собственную мягкость.
Нестор Игнатьевич
не только успевал кончить все к шести часам вечера, когда к нему приходил рассыльный из редакции, но даже
и из этого времени у него почти всегда оставалось несколько свободных часов, которые он мог употребить по своему произволу.
— Да так,
не нигилисты, да
и только.
— Ничего особенно дурного
и ничего особенно хорошего,
только на что мне мундир? Я
не хочу его. Я хочу быть свободным человеком, я
не люблю зависимости.
— Да что ж, Дарья Михайловна, унизительно, вы говорите? Позвольте вам заметить, что в настоящем случае вы несколько неосторожно увлеклись вашим самолюбием. Мы хлопочем вовсе
и не о вас — то есть
не только не о вас лично, а
и вообще
не об одних женщинах.
— Барыньский, дамский — одним словом, как там хотите,
только не женский, потому что, если дело идет о том, чтобы русская женщина трудилась, так она, русская-то женщина, monsieur Шпандорчук, всегда трудилась
и трудится,
и трудится нередко гораздо больше своих мужчин. А это вы говорите о барышнях, о дамах — так
и не называйте же ихнего вопроса нашим, женским.
Долинский всей душой сочувствовал Доре, но вследствие ее молодости
и детского ее положения при нежной, страстно ее любящей сестре, он привык смотреть на нее
только как на богато одаренное дитя, у которого все еще…
не устоялось
и бродит.
— Нет, это ведь одна минута;
не надо
только смотреть вниз, — отвечал Долинский, спокойно кладя на стол поданную ему миндалинку,
и с этими словами ушел в свою комнату, а оттуда вместе с Дашею прошел через магазин на улицу.
— Да вот эти господа ненавистные.
Только что вы ушли, как начали они рассуждать, следовало или
не следовало Долинскому снимать этого мальчика,
и просто вывели меня из терпения.
— Уж именно!
И что
только такое тут говорилось!..
И о развитии,
и о том, что от погибели одного мальчика человечеству
не стало бы ни хуже, ни лучше; что истинное развитие обязывает человека беречь себя для жертв более важных, чем одна какая-нибудь жизнь,
и все такое, что просто… расстроили меня.
Долинский, ничего
не отвечая,
только оглянулся; конногвардеец, сопровождавший полонивших Долинского масок, рассказывал что-то лейб-казачьему офицеру
и старичку самой благонамеренной наружности. Все они трое помирали со смеха
и смотрели в ту сторону, куда маски увлекали Нестора Игнатьевича. Пунцовый бант на капюшоне Анны Михайловны робко жался к стене за колоннадою.
В течение целого этого года
не произошло почти ничего особенно замечательного,
только Дорушкины симпатические попугаи, Оля
и Маша, к концу мясоеда выкинули преуморительную штуку, еще более упрочившую за ними название симпатических попугаев. В один прекрасный день они сообщили Доре, что они выходят замуж.
— За эту готовность целую твою ручку,
только ведь
и там без денег макарон
не дадут, а денег без тебя брать неоткуда.
Анна Михайловна вернулась домой довольно спокойной — даже она сама
не могла надивиться своему спокойствию. Она хлопотала в магазине, распоряжалась работами, обедала вместе с m-lle Alexandrine,
и только к вечеру, когда начало темнеть, ей стало скучнее. Она вошла в комнату Даши — пусто, вошла к Долинскому — тоже пусто. Присела на его кресле,
и невыносимая тоска, словно как нежнейший друг, так
и обняла ее из-за мягкой спинки. В глазах у Анны Михайловны затуманилось
и зарябило.
Сама она никуда почти
не выходила,
и у нее никто почти
не бывал иначе, как по делу.
Только не забывал Анну Михайловну один Илья Макарович Журавка, которого, впрочем, в этом доме никто
и не считал гостем.
Он
не только не хотел зарабатывать нового карбованца, пока у него в кармане был еще хоть один старый, но даже при виде сала или колбасы способен был забывать о целом мире,
и, чувствуя свою несостоятельность оторваться от съедаемого, говаривал: «а возьмить, будьтэ ласковы, або ковбасу от менэ, або менэ от ковбасы, а то або я зъим, або вона менэ зъист».
Однако Илья Макарович был очень обидчив,
и только одна Дора владела секретом раструнивать его, соблюдая меру, чтобы
не переходить его терпения.
Дорушка же
только делала приписки под его письмами
и то
не всегда.
Долинский
только приписывал, что он здоров
и что на днях будет писать больше. Этим давно уже он обыкновенно оканчивал свои коротенькие письма, но обещанных больших писем Анна Михайловна никогда „на днях“
не получала. Последнее письмо так поразило Анну Михайловну своею оригинальною краткостью, что, положив его в карман, она подошла к оставленным ею покупательницам совершенно растерянная.
— Нет-с, я
не горячусь
и не буду горячиться, а я
только хочу ему высказать все, что у меня накипело на сердце,
только и всего;
и черт с ним после.
Долинский отдыхал после срочной работы
и трудился
только тогда, когда ему хотелось, а Даша поправлялась
не по дням, а по часам,
и опять стала делаться той же обворожительной, розовой ундиной, какою она была до своей несчастной болезни.
—
Не понимаю я, — начала она через несколько минут, — как это делается все у людей… все как-то шиворот-навыворот
и таранты-на-вон. Клянут
и презирают за то, что
только уважать можно, а уважают за то, за что отвернуться хочется от человека. Трусы!
— Самому
только не подчиняться предрассудкам,
не обращать внимания на людей
и их узкую мораль, стоять смело за свою свободу, потому что вне свободы нет счастья.
Эта святая душа, которая
не только не могла столкнуть врага, но у которой
не могло быть врага, потому что она вперед своей христианской индульгенцией простила все людям, она
не вдохновит никого,
и могила ее, я думаю, до сих пор разрыта
и сровнена,
и сын ее вспоминает о ней раз в целые годы; даже черненькое поминанье, в которое она записывала всех
и в которое я когда-то записывал моею детскою рукою ее имя —
и оно где-то пропало там, в Москве,
и еще, может быть,
не раз служило предметом шуток
и насмешек…
— Вы знаете… вот мы ведь друзья, а я, впрочем, никогда
и вам
не открывал так мою душу. Вы думаете, что я
только слаб волею… нет! Во мне еще сидит какой-то червяк! Мне все скучно; я все как будто
не на своем месте; все мне кажется… что я сделаю что-то дурное, преступное, чего никогда-никогда нельзя будет поправить.
Страшный взрыв потряс
не только все стены грота, но
и земляную, заросшую дерном насыпь, которая покрывала его старинные своды.
— Вот видишь,
только это в крошечном размере, а то, верно, в большом, — рассказывал Кирилл Александрович перепуганной его опытом сестре,
и никому более
не говорил об этом ни одного слова.
— Это Марии, — говорила она Долинскому, — а
не мы, Марфы, кажется,
только и стоющие одного упрека… Может быть,
только мы
и выслужим за свое марфунство.
— Поет! Ах, нет,
не поет он. Вы ведь
не знаете, mademoiselle, как он меня любит: он такой недурненький
и всегда хочет целовать меня… Я просто, когда
только вздумаю, кто ему там чистит его белье, кто ему починит, если разорвется его платье,
и мне так хочется плакать, мне делается так грустно… когда я
только подумаю, что…
Слезы, плывшие в голосе Жервезы
и затруднявшие ее пение, разом хлынули целым потоком, со стонами
и рыданиями тоски
и боязни за свою любовь
и счастье.
И чего
только, каких
только слов могучих, каких душевных движений
не было в этих разрывающих грудь звуках!
И я
только не хотела вам говорить этого, а ужасно вы мне были противны в тот вечер.
Не помню, как мы там с ним о чем начали разговаривать,
только знаю, что я тогда
и спросил его. что как он, занимаясь до старости науками историческими, естественными
и богословскими, до чего дошел, до какой степени уяснил себе из этих наук вопрос о божестве, о душе, о творении?
Но сердцу как ума
не соблазнить?
И как любви стыда
не победить? Любовь для неба
и земли — святыня,
И только для люден порок она!