Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит:
Забыт
и свет
и шумный бал,
А глаз меж тем с нее не сводит
Какой-то важный генерал.
Друг другу тетушки мигнули,
И локтем Таню враз толкнули,
И каждая шепнула ей:
«Взгляни налево поскорей». —
«Налево? где? что там такое?» —
«Ну, что бы ни было, гляди…
В той кучке, видишь? впереди,
Там, где еще в мундирах двое…
Вот отошел…
вот боком стал… —
«Кто? толстый этот генерал...
Здесь с ним обедывал зимою
Покойный Ленский, наш сосед.
Сюда пожалуйте, за мною.
Вот это барский кабинет;
Здесь почивал он, кофей кушал,
Приказчика доклады слушал
И книжку поутру читал…
И старый барин здесь живал;
Со мной, бывало, в воскресенье,
Здесь под окном, надев очки,
Играть изволил в дурачки.
Дай Бог душе его спасенье,
А косточкам его покой
В могиле, в мать-земле сырой...
Зима!.. Крестьянин, торжествуя,
На дровнях обновляет путь;
Его лошадка, снег почуя,
Плетется рысью как-нибудь;
Бразды пушистые взрывая,
Летит кибитка удалая;
Ямщик сидит на облучке
В тулупе, в красном кушаке.
Вот бегает дворовый мальчик,
В салазки жучку посадив,
Себя в коня преобразив;
Шалун уж заморозил пальчик:
Ему
и больно
и смешно,
А мать грозит ему в окно…
А он не едет; он заране
Писать ко прадедам готов
О скорой встрече;
а Татьяне
И дела нет (их пол таков);
А он упрям, отстать не хочет,
Еще надеется, хлопочет;
Смелей здорового, больной
Княгине слабою рукой
Он пишет страстное посланье.
Хоть толку мало вообще
Он в письмах видел не вотще;
Но, знать, сердечное страданье
Уже пришло ему невмочь.
Вот вам письмо его точь-в-точь.
«Ну, что соседки? Что Татьяна?
Что Ольга резвая твоя?»
— Налей еще мне полстакана…
Довольно, милый… Вся семья
Здорова; кланяться велели.
Ах, милый, как похорошели
У Ольги плечи, что за грудь!
Что за душа!.. Когда-нибудь
Заедем к ним; ты их обяжешь;
А то, мой друг, суди ты сам:
Два раза заглянул,
а там
Уж к ним
и носу не покажешь.
Да
вот… какой же я болван!
Ты к ним на той неделе зван...
Опомнилась, глядит Татьяна:
Медведя нет; она в сенях;
За дверью крик
и звон стакана,
Как на больших похоронах;
Не видя тут ни капли толку,
Глядит она тихонько в щелку,
И что же видит?.. за столом
Сидят чудовища кругом:
Один в рогах, с собачьей мордой,
Другой с петушьей головой,
Здесь ведьма с козьей бородой,
Тут остов чопорный
и гордый,
Там карла с хвостиком,
а вотПолу-журавль
и полу-кот.
Нашел он полон двор услуги;
К покойнику со всех сторон
Съезжались недруги
и други,
Охотники до похорон.
Покойника похоронили.
Попы
и гости ели, пили
И после важно разошлись,
Как будто делом занялись.
Вот наш Онегин — сельский житель,
Заводов, вод, лесов, земель
Хозяин полный,
а досель
Порядка враг
и расточитель,
И очень рад, что прежний путь
Переменил на что-нибудь.
В глуши что делать в эту пору?
Гулять? Деревня той порой
Невольно докучает взору
Однообразной наготой.
Скакать верхом в степи суровой?
Но конь, притупленной подковой
Неверный зацепляя лед,
Того
и жди, что упадет.
Сиди под кровлею пустынной,
Читай:
вот Прадт,
вот Walter Scott.
Не хочешь? — поверяй расход,
Сердись иль пей,
и вечер длинный
Кой-как пройдет,
а завтра то ж,
И славно зиму проведешь.
«Увидеть барский дом нельзя ли?» —
Спросила Таня. Поскорей
К Анисье дети побежали
У ней ключи взять от сеней;
Анисья тотчас к ней явилась,
И дверь пред ними отворилась,
И Таня входит в дом пустой,
Где жил недавно наш герой.
Она глядит: забытый в зале
Кий на бильярде отдыхал,
На смятом канапе лежал
Манежный хлыстик. Таня дале;
Старушка ей: «
А вот камин;
Здесь барин сиживал один.
И вот по родственным обедам
Развозят Таню каждый день
Представить бабушкам
и дедам
Ее рассеянную лень.
Родне, прибывшей издалеча,
Повсюду ласковая встреча,
И восклицанья,
и хлеб-соль.
«Как Таня выросла! Давно ль
Я, кажется, тебя крестила?
А я так на руки брала!
А я так за уши драла!
А я так пряником кормила!»
И хором бабушки твердят:
«Как наши годы-то летят...
Он мог бы чувства обнаружить,
А не щетиниться, как зверь;
Он должен был обезоружить
Младое сердце. «Но теперь
Уж поздно; время улетело…
К тому ж — он мыслит — в это дело
Вмешался старый дуэлист;
Он зол, он сплетник, он речист…
Конечно, быть должно презренье
Ценой его забавных слов,
Но шепот, хохотня глупцов…»
И вот общественное мненье!
Пружина чести, наш кумир!
И вот на чем вертится мир!
— Управитель так
и оторопел, говорит: «Что вам угодно?» — «
А! говорят, так
вот ты как!»
И вдруг, с этим словом, перемена лиц
и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года
и просидел немец в тюрьме.
—
А ей-богу, так! Ведь у меня что год, то бегают. Народ-то больно прожорлив, от праздности завел привычку трескать,
а у меня есть
и самому нечего…
А уж я бы за них что ни дай взял бы. Так посоветуйте вашему приятелю-то: отыщись ведь только десяток, так
вот уж у него славная деньга. Ведь ревизская душа стóит в пятистах рублях.
—
А вот черти-то тебя
и припекут! скажут: «
А вот тебе, мошенница, за то, что барина-то обманывала!», да горячими-то тебя
и припекут!
Открывши кожаные занавески, он вздохнул, произнесши от души: «
Вот, прокурор! жил, жил,
а потом
и умер!
«
А мне пусть их все передерутся, — думал Хлобуев, выходя. — Афанасий Васильевич не глуп. Он дал мне это порученье, верно, обдумавши. Исполнить его —
вот и все». Он стал думать о дороге, в то время, когда Муразов все еще повторял в себе: «Презагадочный для меня человек Павел Иванович Чичиков! Ведь если бы с этакой волей
и настойчивостью да на доброе дело!»
А вот пройди в это время мимо его какой-нибудь его же знакомый, имеющий чин ни слишком большой, ни слишком малый, он в ту же минуту толкнет под руку своего соседа
и скажет ему, чуть не фыркнув от смеха: «Смотри, смотри, вон Чичиков, Чичиков пошел!»
И потом, как ребенок, позабыв всякое приличие, должное знанию
и летам, побежит за ним вдогонку, поддразнивая сзади
и приговаривая: «Чичиков!
— Подпусти
и брюкву,
и свеклу.
А к жаркому ты сделай мне
вот какую обкладку…
Вот мы
и просветились,
а ведь как живем?
— Ведь
вот не сыщешь,
а у меня был славный ликерчик, если только не выпили! народ такие воры!
А вот разве не это ли он? — Чичиков увидел в руках его графинчик, который был весь в пыли, как в фуфайке. — Еще покойница делала, — продолжал Плюшкин, — мошенница ключница совсем было его забросила
и даже не закупорила, каналья! Козявки
и всякая дрянь было напичкались туда, но я весь сор-то повынул,
и теперь
вот чистенькая; я вам налью рюмочку.
—
А кто это сказывал?
А вы бы, батюшка, наплевали в глаза тому, который это сказывал! Он, пересмешник, видно, хотел пошутить над вами.
Вот, бают, тысячи душ,
а поди-тка сосчитай,
а и ничего не начтешь! Последние три года проклятая горячка выморила у меня здоровенный куш мужиков.
—
А вот я
и здесь, — сказал, входя, хозяин
и ведя за собой двух юношей, в летних сюртуках. Тонкие, точно ивовые хлысты, выгнало их вверх почти на целый аршин выше Петра Петровича.
— Нет, вы не так приняли дело: шипучего мы сами поставим, — сказал председатель, — это наша обязанность, наш долг. Вы у нас гость: нам должно угощать. Знаете ли что, господа! Покамест что,
а мы
вот как сделаем: отправимтесь-ка все, так как есть, к полицеймейстеру; он у нас чудотворец: ему стоит только мигнуть, проходя мимо рыбного ряда или погреба, так мы, знаете ли, так закусим! да при этой оказии
и в вистишку.
— Да, — примолвил Манилов, — уж она, бывало, все спрашивает меня: «Да что же твой приятель не едет?» — «Погоди, душенька, приедет».
А вот вы наконец
и удостоили нас своим посещением. Уж такое, право, доставили наслаждение… майский день… именины сердца…
— Направо, — сказал мужик. — Это будет тебе дорога в Маниловку;
а Заманиловки никакой нет. Она зовется так, то есть ее прозвание Маниловка,
а Заманиловки тут вовсе нет. Там прямо на горе увидишь дом, каменный, в два этажа, господский дом, в котором, то есть, живет сам господин.
Вот это тебе
и есть Маниловка,
а Заманиловки совсем нет никакой здесь
и не было.
И пишет суд: препроводить тебя из Царевококшайска в тюрьму такого-то города,
а тот суд пишет опять: препроводить тебя в какой-нибудь Весьегонск,
и ты переезжаешь себе из тюрьмы в тюрьму
и говоришь, осматривая новое обиталище: „Нет,
вот весьегонская тюрьма будет почище: там хоть
и в бабки, так есть место, да
и общества больше!“ Абакум Фыров! ты, брат, что? где, в каких местах шатаешься?
Гораздо легче изображать характеры большого размера: там просто бросай краски со всей руки на полотно, черные палящие глаза, нависшие брови, перерезанный морщиною лоб, перекинутый через плечо черный или алый, как огонь, плащ —
и портрет готов; но
вот эти все господа, которых много на свете, которые с вида очень похожи между собою,
а между тем как приглядишься, увидишь много самых неуловимых особенностей, — эти господа страшно трудны для портретов.
И вот напечатают в газетах, что скончался, к прискорбию подчиненных
и всего человечества, почтенный гражданин, редкий отец, примерный супруг,
и много напишут всякой всячины; прибавят, пожалуй, что был сопровождаем плачем вдов
и сирот;
а ведь если разобрать хорошенько дело, так на поверку у тебя всего только
и было, что густые брови».
Впрочем, если слово из улицы попало в книгу, не писатель виноват, виноваты читатели,
и прежде всего читатели высшего общества: от них первых не услышишь ни одного порядочного русского слова,
а французскими, немецкими
и английскими они, пожалуй, наделят в таком количестве, что
и не захочешь,
и наделят даже с сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос
и картавя, по-английски произнесут, как следует птице,
и даже физиономию сделают птичью,
и даже посмеются над тем, кто не сумеет сделать птичьей физиономии;
а вот только русским ничем не наделят, разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе.
— Да чего вы скупитесь? — сказал Собакевич. — Право, недорого! Другой мошенник обманет вас, продаст вам дрянь,
а не души;
а у меня что ядреный орех, все на отбор: не мастеровой, так иной какой-нибудь здоровый мужик. Вы рассмотрите:
вот, например, каретник Михеев! ведь больше никаких экипажей
и не делал, как только рессорные.
И не то, как бывает московская работа, что на один час, — прочность такая, сам
и обобьет,
и лаком покроет!
— «Так, так, на это я согласен, это правда, никто не продаст хороших людей,
и мужики Чичикова пьяницы, но нужно принять во внимание, что
вот тут-то
и есть мораль, тут-то
и заключена мораль: они теперь негодяи,
а, переселившись на новую землю, вдруг могут сделаться отличными подданными.
Губернаторша произнесла несколько ласковым
и лукавым голосом с приятным потряхиванием головы: «
А, Павел Иванович, так
вот как вы!..» В точности не могу передать слов губернаторши, но было сказано что-то исполненное большой любезности, в том духе, в котором изъясняются дамы
и кавалеры в повестях наших светских писателей, охотников описывать гостиные
и похвалиться знанием высшего тона, в духе того, что «неужели овладели так вашим сердцем, что в нем нет более ни места, ни самого тесного уголка для безжалостно позабытых вами».
— Ну,
вот вам еще доказательство, что она бледна, — продолжала приятная дама, — я помню, как теперь, что я сижу возле Манилова
и говорю ему: «Посмотрите, какая она бледная!» Право, нужно быть до такой степени бестолковыми, как наши мужчины, чтобы восхищаться ею.
А наш-то прелестник… Ах, как он мне показался противным! Вы не можете себе представить, Анна Григорьевна, до какой степени он мне показался противным.
— Да уж в работниках не будете иметь недостатку. У нас целые деревни пойдут в работы: бесхлебье такое, что
и не запомним. Уж
вот беда-то, что не хотите нас совсем взять,
а отслужили бы верою вам, ей-богу, отслужили. У вас всякому уму научишься, Константин Федорович. Так прикажите принять в последний раз.
—
Вот смотрите, в этом месте уже начинаются его земли, — говорил Платонов, указывая на поля. — Вы увидите тотчас отличье от других. Кучер, здесь возьмешь дорогу налево. Видите ли этот молодник-лес? Это — сеяный. У другого в пятнадцать лет не поднялся <бы> так,
а у него в восемь вырос. Смотрите,
вот лес
и кончился. Начались уже хлеба;
а через пятьдесят десятин опять будет лес, тоже сеяный,
а там опять. Смотрите на хлеба, во сколько раз они гуще, чем у другого.
А между тем в существе своем Андрей Иванович был не то доброе, не то дурное существо,
а просто — коптитель неба. Так как уже немало есть на белом свете людей, коптящих небо, то почему же
и Тентетникову не коптить его? Впрочем,
вот в немногих словах весь журнал его дня,
и пусть из него судит читатель сам, какой у него был характер.
— Когда ты не хочешь на деньги, так
вот что, слушай: я тебе дам шарманку
и все, сколько ни есть у меня, мертвые души,
а ты мне дай свою бричку
и триста рублей придачи.
Не раз давно уже он говорил со вздохом: «
Вот бы куда перебраться:
и граница близко,
и просвещенные люди,
а какими тонкими голландскими рубашками можно обзавестись!» Надобно прибавить, что при этом он подумывал еще об особенном сорте французского мыла, сообщавшего необыкновенную белизну коже
и свежесть щекам; как оно называлось, бог ведает, но, по его предположениям, непременно находилось на границе.
— Я придумал
вот что. Теперь, покуда новые ревижские сказки не поданы, у помещиков больших имений наберется немало, наряду с душами живыми, отбывших
и умерших… Так, если, например, ваше превосходительство передадите мне их в таком виде, как бы они были живые, с совершением купчей крепости, я бы тогда эту крепость представил старику,
и он, как ни вертись,
а наследство бы мне отдал.
— От кого? — сказал председатель
и, распечатавши, воскликнул: —
А! от Плюшкина. Он еще до сих пор прозябает на свете.
Вот судьба, ведь какой был умнейший, богатейший человек!
а теперь…
—
А я, брат, — говорил Ноздрев, — такая мерзость лезла всю ночь, что гнусно рассказывать,
и во рту после вчерашнего точно эскадрон переночевал. Представь: снилось, что меня высекли, ей-ей!
и, вообрази, кто?
Вот ни за что не угадаешь: штабс-ротмистр Поцелуев вместе с Кувшинниковым.
—
А вот меду
и не купил бы.
— Да
вот, ваше превосходительство, как!.. — Тут Чичиков осмотрелся
и, увидя, что камердинер с лоханкою вышел, начал так: — Есть у меня дядя, дряхлый старик. У него триста душ
и, кроме меня, наследников никого. Сам управлять именьем, по дряхлости, не может,
а мне не передает тоже.
И какой странный приводит резон: «Я, говорит, племянника не знаю; может быть, он мот. Пусть он докажет мне, что он надежный человек, пусть приобретет прежде сам собой триста душ, тогда я ему отдам
и свои триста душ».
— Да будто один Михеев!
А Пробка Степан, плотник, Милушкин, кирпичник, Телятников Максим, сапожник, — ведь все пошли, всех продал! —
А когда председатель спросил, зачем же они пошли, будучи людьми необходимыми для дому
и мастеровыми, Собакевич отвечал, махнувши рукой: —
А! так просто, нашла дурь: дай, говорю, продам, да
и продал сдуру! — Засим он повесил голову так, как будто сам раскаивался в этом деле,
и прибавил: —
Вот и седой человек,
а до сих пор не набрался ума.
—
А вот тут скоро будет
и кузница! — сказал Ноздрев.
— Куда? куда? — воскликнул хозяин, проснувшись
и выпуча на них глаза. — Нет, государи,
и колеса приказано снять с вашей коляски,
а ваш жеребец, Платон Михайлыч, отсюда теперь за пятнадцать верст. Нет,
вот вы сегодня переночуйте,
а завтра после раннего обеда
и поезжайте себе.
— Жена — хлопотать! — продолжал Чичиков. — Ну, что ж может какая-нибудь неопытная молодая женщина? Спасибо, что случились добрые люди, которые посоветовали пойти на мировую. Отделался он двумя тысячами да угостительным обедом.
И на обеде, когда все уже развеселились,
и он также,
вот и говорят они ему: «Не стыдно ли тебе так поступить с нами? Ты все бы хотел нас видеть прибранными, да выбритыми, да во фраках. Нет, ты полюби нас черненькими,
а беленькими нас всякий полюбит».
Собакевич, оставив без всякого внимания все эти мелочи, пристроился к осетру,
и, покамест те пили, разговаривали
и ели, он в четверть часа с небольшим доехал его всего, так что когда полицеймейстер вспомнил было о нем
и, сказавши: «
А каково вам, господа, покажется
вот это произведенье природы?» — подошел было к нему с вилкою вместе с другими, то увидел, что от произведенья природы оставался всего один хвост;
а Собакевич пришипился так, как будто
и не он,
и, подошедши к тарелке, которая была подальше прочих, тыкал вилкою в какую-то сушеную маленькую рыбку.
—
А вот что! — сказал барин, очутившийся на берегу вместе с коропами
и карасями, которые бились у ног его
и прыгали на аршин от земли. — Это ничего, на это не глядите;
а вот штука, вон где!..
А покажите-ка, Фома Большой, осетра. — Два здоровых мужика вытащили из кадушки какое-то чудовище. — Каков князек? из реки зашел!
—
А вот я
и здесь! — раздался голос сбоку.