Какие вещи — рублей пятьсот стоят. «Положите, говорит, завтра поутру в ее комнату и не говорите, от кого». А ведь знает, плутишка, что я не утерплю — скажу. Я его просила посидеть, не остался; с каким-то иностранцем ездит, город ему показывает. Да ведь шут он, у него не разберешь, нарочно он или вправду. «Надо, говорит, этому иностранцу все замечательные трактирные заведения показать!» Хотел к нам привезти этого иностранца. (Взглянув в окно.)
А вот и Мокий Парменыч! Не выходи, я лучше одна с ним потолкую.
Неточные совпадения
Вожеватов. Выдать-то выдала, да надо их спросить, сладко ли им жить-то. Старшую увез какой-то горец, кавказский князек.
Вот потеха-то была… Как увидал, затрясся, заплакал даже — так две недели
и стоял подле нее, за кинжал держался да глазами сверкал, чтоб не подходил никто. Женился
и уехал, да, говорят, не довез до Кавказа-то, зарезал на дороге от ревности. Другая тоже за какого-то иностранца вышла,
а он после оказался совсем не иностранец,
а шулер.
Вожеватов. Да, правду;
а бесприданницам так нельзя. К кому расположена, нисколько этого не скрывает.
Вот Сергей Сергеич Паратов в прошлом году появился, наглядеться на него не могла,
а он месяца два поездил, женихов всех отбил, да
и след его простыл, исчез неизвестно куда.
А то
вот потеха-то: был у них как-то, еще при Паратове, костюмированный вечер; так Карандышев оделся разбойником; взял в руки топор
и бросал на всех зверские взгляды, особенно на Сергея Сергеича.
Вожеватов (Огудаловой).
Вот жизнь-то, Харита Игнатьевна, позавидуешь! (Карандышеву.) Пожил бы, кажется, хоть денек на вашем месте. Водочки да винца! Нам так нельзя-с, пожалуй разум потеряешь. Вам можно все: вы капиталу не проживете, потому его нет,
а уж мы такие горькие зародились на свет, у нас дела очень велики, так нам разума-то терять
и нельзя.
Лариса.
А вот какая, я вам расскажу один случай. Проезжал здесь один кавказский офицер, знакомый Сергея Сергеича, отличный стрелок; были они у нас, Сергей Сергеич
и говорит: «Я слышал, вы хорошо стреляете». — «Да, недурно», — говорит офицер. Сергей Сергеич дает ему пистолет, ставит себе стакан на голову
и отходит в другую комнату, шагов на двенадцать. «Стреляйте», — говорит.
Паратов. Отец моей невесты — важный чиновный господин, старик строгий: он слышать не может о цыганах, о кутежах
и о прочем; даже не любит, кто много курит табаку. Тут уж надевай фрак
и parlez franзais! [Говорите по-французски! (франц.)]
Вот я теперь
и практикуюсь с Робинзоном. Только он, для важности, что ли, уж не знаю, зовет меня «ля Серж»,
а не просто «Серж». Умора!
Кнуров. Ничего тут нет похвального, напротив, это непохвально. Пожалуй, с своей точки зрения, он не глуп: что он такое… кто его знает, кто на него обратит внимание!
А теперь весь город заговорит про него, он влезает в лучшее общество, он позволяет себе приглашать меня на обед, например… Но
вот что глупо: он не подумал или не захотел подумать, как
и чем ему жить с такой женой.
Вот об чем поговорить нам с вами следует.
Карандышев. Не обижайте!
А меня обижать можно? Да успокойтесь, никакой ссоры не будет: все будет очень мирно. Я предложу за вас тост
и поблагодарю вас публично за счастие, которое вы делаете мне своим выбором, за то, что вы отнеслись ко мне не так, как другие, что вы оценили меня
и поверили в искренность моих чувств.
Вот и все,
вот и вся моя месть!
Карандышев (у окна).
Вот, изволите видеть, к вам подъехал; четыре иноходца в ряд
и цыган на козлах с кучером. Какую пыль в глаза пускает! Оно, конечно, никому вреда нет, пусть тешится,
а в сущности-то
и гнусно,
и глупо.
Вожеватов. Он почти не бывал в дамском обществе, так застенчив. Все больше путешествовал,
и по воде,
и по суше,
а вот недавно совсем было одичал на необитаемом острове. (Карандышеву.) Позвольте вас познакомить! Лорд Робинзон, Юлий Капитоныч Карандышев!
Паратов.
А,
вот что! Счастливого пути! В Париж тебе действительно надо ехать. Там только тебя
и недоставало.
А где же хозяин?
Вожеватов. Послушать, да
и умереть —
вот оно что! (Карандышеву.)
А вы хотели лишить нас этого удовольствия.
Oгудалова.
Вот наконец до чего дошло: всеобщее бегство! Ах, Лариса!.. Догонять мне ее иль нет? Нет, зачем!.. Что бы там ни было, все-таки кругом нее люди…
А здесь, хоть
и бросить, так потеря не велика!
Карандышев. Я, господа… (Оглядывает комнату.) Где ж они? Уехали?
Вот это учтиво, нечего сказать! Ну, да тем лучше! Однако когда ж они успели?
И вы, пожалуй, уедете! Нет, уж вы-то с Ларисой Дмитриевной погодите! Обиделись? — понимаю. Ну,
и прекрасно.
И мы останемся в тесном семейном кругу…
А где же Лариса Дмитриевна? (У двери направо.) Тетенька, у вас Лариса Дмитриевна?
Робинзон. Очень семейный… Для меня тихая семейная жизнь выше всего;
а неудовольствие какое или ссора — это Боже сохрани; я люблю
и побеседовать, только чтоб разговор умный, учтивый, об искусстве, например… Ну, с благородным человеком,
вот как вы, можно
и выпить немножко. Не прикажете ли?
— Я, брат Родя, у вас тут теперь каждый день так обедаю, — пробормотал он, насколько позволял набитый полный рот говядиной, — и это все Пашенька, твоя хозяюшка, хозяйничает, от всей души меня чествует. Я, разумеется, не настаиваю, ну да и не протестую.
А вот и Настасья с чаем! Эка проворная! Настенька, хошь пивца?
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт
и свет
и шумный бал, //
А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, //
И локтем Таню враз толкнули, //
И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… //
Вот отошел…
вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Здесь с ним обедывал зимою // Покойный Ленский, наш сосед. // Сюда пожалуйте, за мною. //
Вот это барский кабинет; // Здесь почивал он, кофей кушал, // Приказчика доклады слушал //
И книжку поутру читал… //
И старый барин здесь живал; // Со мной, бывало, в воскресенье, // Здесь под окном, надев очки, // Играть изволил в дурачки. // Дай Бог душе его спасенье, //
А косточкам его покой // В могиле, в мать-земле сырой!»
Зима!.. Крестьянин, торжествуя, // На дровнях обновляет путь; // Его лошадка, снег почуя, // Плетется рысью как-нибудь; // Бразды пушистые взрывая, // Летит кибитка удалая; // Ямщик сидит на облучке // В тулупе, в красном кушаке. //
Вот бегает дворовый мальчик, // В салазки жучку посадив, // Себя в коня преобразив; // Шалун уж заморозил пальчик: // Ему
и больно
и смешно, //
А мать грозит ему в окно…
А он не едет; он заране // Писать ко прадедам готов // О скорой встрече;
а Татьяне //
И дела нет (их пол таков); //
А он упрям, отстать не хочет, // Еще надеется, хлопочет; // Смелей здорового, больной // Княгине слабою рукой // Он пишет страстное посланье. // Хоть толку мало вообще // Он в письмах видел не вотще; // Но, знать, сердечное страданье // Уже пришло ему невмочь. //
Вот вам письмо его точь-в-точь.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; //
А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул,
а там // Уж к ним
и носу не покажешь. // Да
вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —