Она дарила всегда неожиданно: то пошлет плохую табакерку с червонцами, то горшок простых цветов с драгоценным камнем на стебле, то простой рукомойник с водою, из которого выпади драгоценный перстень; то подложит под кровать имениннице две тысячи серебрянных рублей, или подарит невесте перстень со своим изображением в мужском наряде, сказав: «
А вот и тебе жених, которому, я уверена, ты никогда не изменишь и останешься ему верна», или пошлет капельмейстеру Паизиэло, после представления его оперы «Дидона», табакерку, осыпанную бриллиантами, с надписью, что карфагенская царица при кончине ему ее завещала!
Неточные совпадения
— Видишь, тебя наша матушка-царица еще малышом уже пожаловала,
а ты от службы увильнуть хочешь на монастырские хлеба… Ловок, я вижу, ты, брат…
Вот тебе мой отеческий совет… Поезжай-ка ты в Питер да послужи-ка верой
и правдой нашей милостивице, благоверной государыне… Коли годов через десять сохранишь желание в монахи идти — иди,
а теперь нет тебе моего благословения…
Подойдет, бывало, 60-летняя Петровна к 70-летнему Емельянычу, так, не говоря ни слова, только посмотрит на него значительно,
а Емельяныч, подняв свою седую голову, взглянет через окуляры, всегда торчавшие на кончике его носа, пристально в глаза своей Петровны,
и вот они уже поняли друг друга.
— Ты
вот что, — говорила она, крича хриплым голосом, — ступай от меня подобру-поздорову,
а не то я сейчас доеду до княгини,
а с ней в Петербург прямо к ногам матушки-царицы,
и вас с барином, душегубцев, на чистую воду выведем…
— Все… говорю… все… Царица для него сделает,
а он порой царице скажет… коли прикажешь, государыня, твоя воля, исполню,
а по совести делать бы то не надо
и шабаш,
вот он какой, светлейший…
— Да,
вот вам
и неужели… Для этого он его
и вызвал из именья, способности его знал,
а прыгун это так, каприз, не напоминай, сам вспомню…
вот он каков светлейший-то…
— Как с чего…
Вот и нынче заговорила со мной о своей девочке… «Кабы, — говорит она, — жива была, играла бы теперь с Васей, — красные бы были дети…»
А мне каково слушать да знать, да сказать не сметь…
—
Вот то-то, что вам кажется, что
и счастливее меня нет, что
и желать мне большего нельзя…
а между тем…
— Вы,
вот, говорите холоп, раб,
а ежели теперь вдуматься, так ведь такой же человек, как
и другие, — вдруг начал он, вспомнив нанесенную ему обиду.
Ты воин, ты герой,
Ты любишь муз творенья,
А вот здесь
и соперник твой —
Герой печатного изделья.
— Правда-таки, — отвечал Головатый, — шо насилу смогли. Едва вчетвером повалили; не давался, однако справились.
А шо майор? Не майорство,
а он виноват. Майорство при нем
и осталось. Вы приказывали его пожурить:
вот он теперь долго будет журиться,
и я уверен, что за прежние шалости никогда уже не примется.
— В нижегородском пехотном полку служит солдатом, ваша светлость.
А я, отец ты мой, не смел явиться к тебе, опасался… Да, наконец, услышал от одного проезжего офицера, что ты, государь, милостивый, принимаешь милостиво всех нас, бедных, решился
и вот пришел к тебе, отец мой! Не оставь
и меня,
и отца моего…
— Хорошо, — сказал Григорий Александрович, — да не забудь: через шесть месяцев он аудитор с заслугою на подпоручий чин.
Вот, — продолжал князь, обращаясь к Яковкину, —
и отец твой сержант,
а после будет
и офицер.
— Что вы, матушка Анна Филатьевна, зачем накликать? Наше место свято. Я
вот вам про солдатика одного расскажу: от смертной болезни Божией милостью оправился,
а противу беса, прости, Господи, не устоял, — сгиб
и души своей не пожалел. Силен он — враг-то человеческий.
Она не раз говорила ему намеками, стороной, чтобы он исповедался, да приобщился… Куда тебе… сердился… Ты что меня раньше времени хоронишь… Она, бывало,
и замолчит…
А вот теперь вдруг
и нет его…
—
А вот сейчас
и поймешь, Анфисушка! Припомни, ты сказала, что нечистый этими деньгами на него петлю накинул, да
и тянул,
и дотянул до геенны огненной…
—
Вот, кажется, живут люди… дом — полная чаша, истинно Божеское благословение на нем почет,
а поди ж ты, что на поверку-то выходит… Что внутри-то гнездится… Так
и яблоко, или другой плод какой, с виду такой свежий, красивый,
а внутри… червь… Так-то…
— Это тебе, ваше благородие, ни к чему.
А будить для тебя не стану,
вот весь
и сказ… — окончательно озлилась старуха.
—
А вот дай, Анфисушка, дела все справить, от денег-то бесовских совсем отвязаться, дом продать… Тогда уж
и пойду, перед странствием…
— Ну,
вот и шабаш… давай руку… верю…
А то ведь женил бы… что хорошего.
— Постой, Лев Александрович, не надо ножей,
вот они здесь, это я нарочно… Ты
вот говоришь, что Репнин вестей не шлет
и здесь ничего о войне неизвестно!
А как же быть известным, коли все репнинские вести, как у меня ножи, у светлейшего Григория Александровича под спудом лежат.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт
и свет
и шумный бал, //
А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, //
И локтем Таню враз толкнули, //
И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… //
Вот отошел…
вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Здесь с ним обедывал зимою // Покойный Ленский, наш сосед. // Сюда пожалуйте, за мною. //
Вот это барский кабинет; // Здесь почивал он, кофей кушал, // Приказчика доклады слушал //
И книжку поутру читал… //
И старый барин здесь живал; // Со мной, бывало, в воскресенье, // Здесь под окном, надев очки, // Играть изволил в дурачки. // Дай Бог душе его спасенье, //
А косточкам его покой // В могиле, в мать-земле сырой!»
Зима!.. Крестьянин, торжествуя, // На дровнях обновляет путь; // Его лошадка, снег почуя, // Плетется рысью как-нибудь; // Бразды пушистые взрывая, // Летит кибитка удалая; // Ямщик сидит на облучке // В тулупе, в красном кушаке. //
Вот бегает дворовый мальчик, // В салазки жучку посадив, // Себя в коня преобразив; // Шалун уж заморозил пальчик: // Ему
и больно
и смешно, //
А мать грозит ему в окно…
А он не едет; он заране // Писать ко прадедам готов // О скорой встрече;
а Татьяне //
И дела нет (их пол таков); //
А он упрям, отстать не хочет, // Еще надеется, хлопочет; // Смелей здорового, больной // Княгине слабою рукой // Он пишет страстное посланье. // Хоть толку мало вообще // Он в письмах видел не вотще; // Но, знать, сердечное страданье // Уже пришло ему невмочь. //
Вот вам письмо его точь-в-точь.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; //
А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул,
а там // Уж к ним
и носу не покажешь. // Да
вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —