Неточные совпадения
Приехавши же в Диканьку, спросите только первого попавшегося навстречу мальчишку, пасущего в запачканной рубашке гусей: «
А где живет пасичник Рудый Панько?» — «
А вот там!» — скажет он, указавши пальцем,
и, если хотите, доведет вас до самого хутора.
А масло так
вот и течет по губам, когда начнешь есть.
— Славная дивчина! — продолжал парубок в белой свитке, не сводя с нее глаз. — Я бы отдал все свое хозяйство, чтобы поцеловать ее.
А вот впереди
и дьявол сидит!
«Туда к черту!
Вот тебе
и свадьба! — думал он про себя, уклоняясь от сильно наступавшей супруги. — Придется отказать доброму человеку ни за что ни про что. Господи боже мой, за что такая напасть на нас грешных!
и так много всякой дряни на свете,
а ты еще
и жинок наплодил!»
— Нет, это не по-моему: я держу свое слово; что раз сделал, тому
и навеки быть.
А вот у хрыча Черевика нет совести, видно,
и на полшеляга: сказал, да
и назад… Ну, его
и винить нечего, он пень, да
и полно. Все это штуки старой ведьмы, которую мы сегодня с хлопцами на мосту ругнули на все бока! Эх, если бы я был царем или паном великим, я бы первый перевешал всех тех дурней, которые позволяют себя седлать бабам…
Как
вот раз, под вечерок, приходит какой-то человек: «Ну, жид, отдавай свитку мою!» Жид сначала было
и не познал,
а после, как разглядел, так
и прикинулся, будто в глаза не видал.
—
А! Голопупенко, Голопупенко! — закричал, обрадовавшись, Солопий. —
Вот, кум, это тот самый, о котором я говорил тебе. Эх, хват!
вот Бог убей меня на этом месте, если не высуслил при мне кухоль мало не с твою голову,
и хоть бы раз поморщился.
Раз один из тех господ — нам, простым людям, мудрено
и назвать их — писаки они не писаки,
а вот то самое, что барышники на наших ярмарках.
Это ж еще богачи так жили;
а посмотрели бы на нашу братью, на голь: вырытая в земле яма —
вот вам
и хата!
И это бы еще не большая беда,
а вот беда: у старого Коржа была дочка-красавица, какую, я думаю, вряд ли доставалось вам видывать.
Узнали, что это за птица: никто другой, как сатана, принявший человеческий образ для того, чтобы отрывать клады;
а как клады не даются нечистым рукам, так
вот он
и приманивает к себе молодцов.
Вот и померещилось, — еще бы ничего, если бы одному,
а то именно всем, — что баран поднял голову, блудящие глаза его ожили
и засветились,
и вмиг появившиеся черные щетинистые усы значительно заморгали на присутствующих.
Вот теперь на этом самом месте, где стоит село наше, кажись, все спокойно;
а ведь еще не так давно, еще покойный отец мой
и я запомню, как мимо развалившегося шинка, который нечистое племя долго после того поправляло на свой счет, доброму человеку пройти нельзя было.
Вот что,
а не то что… — продолжал он, подходя к первой попавшейся хате,
и остановился перед окошком, скользя пальцами по стеклу
и стараясь найти деревянную ручку.
—
Вот что! — сказал голова, разинувши рот. — Слышите ли вы, слышите ли: за все с головы спросят,
и потому слушаться! беспрекословно слушаться! не то, прошу извинить…
А тебя, — продолжал он, оборотясь к Левку, — вследствие приказания комиссара, — хотя чудно мне, как это дошло до него, — я женю; только наперед попробуешь ты нагайки! Знаешь — ту, что висит у меня на стене возле покута? Я поновлю ее завтра… Где ты взял эту записку?
А как еще впутается какой-нибудь родич, дед или прадед, — ну, тогда
и рукой махни: чтоб мне поперхнулось за акафистом великомученице Варваре, если не чудится, что вот-вот сам все это делаешь, как будто залез в прадедовскую душу или прадедовская душа шалит в тебе…
Вот и карты розданы. Взял дед свои в руки — смотреть не хочется, такая дрянь: хоть бы на смех один козырь. Из масти десятка самая старшая, пар даже нет;
а ведьма все подваливает пятериками. Пришлось остаться дурнем! Только что дед успел остаться дурнем, как со всех сторон заржали, залаяли, захрюкали морды: «Дурень! дурень! дурень!»
К счастью еще, что у ведьмы была плохая масть; у деда, как нарочно, на ту пору пары. Стал набирать карты из колоды, только мочи нет: дрянь такая лезет, что дед
и руки опустил. В колоде ни одной карты. Пошел уже так, не глядя, простою шестеркою; ведьма приняла. «
Вот тебе на! это что? Э-э, верно, что-нибудь да не так!»
Вот дед карты потихоньку под стол —
и перекрестил: глядь — у него на руках туз, король, валет козырей;
а он вместо шестерки спустил кралю.
Вот вам
и другая книжка,
а лучше сказать, последняя!
Вот вам в пример Фома Григорьевич; кажется,
и не знатный человек,
а посмотреть на него: в лице какая-то важность сияет, даже когда станет нюхать обыкновенный табак,
и тогда чувствуешь невольное почтение.
А вот какая: он знал, что богатый козак Чуб приглашен дьяком на кутью, где будут: голова; приехавший из архиерейской певческой родич дьяка в синем сюртуке, бравший самого низкого баса; козак Свербыгуз
и еще кое-кто; где, кроме кутьи, будет варенуха, перегонная на шафран водка
и много всякого съестного.
— Постой, голубчик! — закричал кузнец, —
а вот это как тебе покажется? — При сем слове он сотворил крест,
и черт сделался так тих, как ягненок. — Постой же, — сказал он, стаскивая его за хвост на землю, — будешь ты у меня знать подучивать на грехи добрых людей
и честных христиан! — Тут кузнец, не выпуская хвоста, вскочил на него верхом
и поднял руку для крестного знамения.
—
Вот и другой еще! — вскрикнул со страхом ткач, — черт знает как стало на свете… голова идет кругом… не колбас
и не паляниц,
а людей кидают в мешки!
— Это дьяк! — произнес изумившийся более всех Чуб. —
Вот тебе на! ай да Солоха! посадить в мешок… То-то, я гляжу, у нее полная хата мешков… Теперь я все знаю: у нее в каждом мешке сидело по два человека.
А я думал, что она только мне одному…
Вот тебе
и Солоха!
«Что за картина! что за чудная живопись! — рассуждал он, —
вот, кажется, говорит! кажется, живая!
а дитя святое!
и ручки прижало!
и усмехается, бедное!
а краски! боже ты мой, какие краски! тут вохры, я думаю,
и на копейку не пошло, все ярь да бакан...
Вот тебе
и кузнец! был,
а теперь
и нет!
Вот, Иван, мы
и приехали,
а ты все плачешь!
—
А вот это дело, дорогой тесть! На это я тебе скажу, что я давно уже вышел из тех, которых бабы пеленают. Знаю, как сидеть на коне. Умею держать в руках
и саблю острую. Еще кое-что умею… Умею никому
и ответа не давать в том, что делаю.
— Это тесть! — проговорил пан Данило, разглядывая его из-за куста. — Зачем
и куда ему идти в эту пору? Стецько! не зевай, смотри в оба глаза, куда возьмет дорогу пан отец. — Человек в красном жупане сошел на самый берег
и поворотил к выдавшемуся мысу. —
А!
вот куда! — сказал пан Данило. — Что, Стецько, ведь он как раз потащился к колдуну в дупло.
— Мне нет от него покоя!
Вот уже десять дней я у вас в Киеве;
а горя ни капли не убавилось. Думала, буду хоть в тишине растить на месть сына… Страшен, страшен привиделся он мне во сне! Боже сохрани
и вам увидеть его! Сердце мое до сих пор бьется. «Я зарублю твое дитя, Катерина, — кричал он, — если не выйдешь за меня замуж!..» —
и, зарыдав, кинулась она к колыбели,
а испуганное дитя протянуло ручонки
и кричало.
Воевал король Степан с турчином. Уже три недели воюет он с турчином,
а все не может его выгнать.
А у турчина был паша такой, что сам с десятью янычарами мог порубить целый полк.
Вот объявил король Степан, что если сыщется смельчак
и приведет к нему того пашу живого или мертвого, даст ему одному столько жалованья, сколько дает на все войско. «Пойдем, брат, ловить пашу!» — сказал брат Иван Петру.
И поехали козаки, один в одну сторону, другой в другую.
—
А!
вот и я! гм!..»
И на следующий раз снова перечитывает его с теми же восклицаниями.
— На минутку?
Вот этого-то не будет. Эй, хлопче! — закричал толстый хозяин,
и тот же самый мальчик в козацкой свитке выбежал из кухни. — Скажи Касьяну, чтобы ворота сейчас запер, слышишь, запер крепче!
А коней
вот этого пана распряг бы сию минуту! Прошу в комнату; здесь такая жара, что у меня вся рубашка мокра.
—
А вот идет сюда матушка с сестрами! — сказал Григорий Григорьевич, — следовательно, обед готов. Пойдемте! — При сем он потащил Ивана Федоровича за руку в комнату, в которой стояла на столе водка
и закуски.
—
А! — сказала тетушка, будучи довольна замечанием Ивана Федоровича, который, однако ж, не имел
и в мыслях сказать этим комплимент. — Какое ж было на ней платье? хотя, впрочем, теперь трудно найти таких плотных материй, какая
вот хоть бы, например, у меня на этом капоте. Но не об этом дело. Ну, что ж, ты говорил о чем-нибудь с нею?
Что ж бы, вы думали, такое там было? ну, по малой мере, подумавши, хорошенько,
а? золото?
Вот то-то, что не золото: сор, дрязг… стыдно сказать, что такое. Плюнул дед, кинул котел
и руки после того вымыл.
Так
вот как морочит нечистая сила человека! Я знаю хорошо эту землю: после того нанимали ее у батька под баштан соседние козаки. Земля славная!
и урожай всегда бывал на диво; но на заколдованном месте никогда не было ничего доброго. Засеют как следует,
а взойдет такое, что
и разобрать нельзя: арбуз не арбуз, тыква не тыква, огурец не огурец… черт знает что такое!
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт
и свет
и шумный бал, //
А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, //
И локтем Таню враз толкнули, //
И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… //
Вот отошел…
вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Здесь с ним обедывал зимою // Покойный Ленский, наш сосед. // Сюда пожалуйте, за мною. //
Вот это барский кабинет; // Здесь почивал он, кофей кушал, // Приказчика доклады слушал //
И книжку поутру читал… //
И старый барин здесь живал; // Со мной, бывало, в воскресенье, // Здесь под окном, надев очки, // Играть изволил в дурачки. // Дай Бог душе его спасенье, //
А косточкам его покой // В могиле, в мать-земле сырой!»
Зима!.. Крестьянин, торжествуя, // На дровнях обновляет путь; // Его лошадка, снег почуя, // Плетется рысью как-нибудь; // Бразды пушистые взрывая, // Летит кибитка удалая; // Ямщик сидит на облучке // В тулупе, в красном кушаке. //
Вот бегает дворовый мальчик, // В салазки жучку посадив, // Себя в коня преобразив; // Шалун уж заморозил пальчик: // Ему
и больно
и смешно, //
А мать грозит ему в окно…
А он не едет; он заране // Писать ко прадедам готов // О скорой встрече;
а Татьяне //
И дела нет (их пол таков); //
А он упрям, отстать не хочет, // Еще надеется, хлопочет; // Смелей здорового, больной // Княгине слабою рукой // Он пишет страстное посланье. // Хоть толку мало вообще // Он в письмах видел не вотще; // Но, знать, сердечное страданье // Уже пришло ему невмочь. //
Вот вам письмо его точь-в-точь.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; //
А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул,
а там // Уж к ним
и носу не покажешь. // Да
вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —