Неточные совпадения
Аммос Федорович.
Вот тебе на! (Вслух).Господа, я думаю,
что письмо длинно. Да и черт ли в
нем: дрянь этакую читать.
Анна Андреевна. После?
Вот новости — после! Я не хочу после… Мне только одно слово:
что он, полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал! Я тебе вспомню это! А все эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку; я сейчас».
Вот тебе и сейчас!
Вот тебе ничего и не узнали! А все проклятое кокетство; услышала,
что почтмейстер здесь, и давай пред зеркалом жеманиться: и с той стороны, и с этой стороны подойдет. Воображает,
что он за ней волочится, а
он просто тебе делает гримасу, когда ты отвернешься.
Один из
них, например,
вот этот,
что имеет толстое лицо… не вспомню
его фамилии, никак не может обойтись без того, чтобы, взошедши на кафедру, не сделать гримасу,
вот этак (делает гримасу),и потом начнет рукою из-под галстука утюжить свою бороду.
Анна Андреевна. У тебя вечно какой-то сквозной ветер разгуливает в голове; ты берешь пример с дочерей Ляпкина-Тяпкина.
Что тебе глядеть на
них? не нужно тебе глядеть на
них. Тебе есть примеры другие — перед тобою мать твоя.
Вот каким примерам ты должна следовать.
Городничий. Я здесь напишу. (Пишет и в то же время говорит про себя.)А
вот посмотрим, как пойдет дело после фриштика да бутылки толстобрюшки! Да есть у нас губернская мадера: неказиста на вид, а слона повалит с ног. Только бы мне узнать,
что он такое и в какой мере нужно
его опасаться. (Написавши, отдает Добчинскому, который подходит к двери, но в это время дверь обрывается и подслушивавший с другой стороны Бобчинский летит вместе с нею на сцену. Все издают восклицания. Бобчинский подымается.)
Вот что он пишет: «Любезный друг, кум и благодетель (бормочет вполголоса, пробегая скоро глазами)…и уведомить тебя».
Хлестаков. Возьмите, возьмите; это порядочная сигарка. Конечно, не то,
что в Петербурге. Там, батюшка, я куривал сигарочки по двадцати пяти рублей сотенка, просто ручки потом себе поцелуешь, как выкуришь.
Вот огонь, закурите. (Подает
ему свечу.)
«Ах, боже мой!» — думаю себе и так обрадовалась,
что говорю мужу: «Послушай, Луканчик,
вот какое счастие Анне Андреевне!» «Ну, — думаю себе, — слава богу!» И говорю
ему: «Я так восхищена,
что сгораю нетерпением изъявить лично Анне Андреевне…» «Ах, боже мой! — думаю себе.
Послушайте ж, вы сделайте
вот что: квартальный Пуговицын…
он высокого роста, так пусть стоит для благоустройства на мосту.
Почтмейстер. Сам не знаю, неестественная сила побудила. Призвал было уже курьера, с тем чтобы отправить
его с эштафетой, — но любопытство такое одолело, какого еще никогда не чувствовал. Не могу, не могу! слышу,
что не могу! тянет, так
вот и тянет! В одном ухе так
вот и слышу: «Эй, не распечатывай! пропадешь, как курица»; а в другом словно бес какой шепчет: «Распечатай, распечатай, распечатай!» И как придавил сургуч — по жилам огонь, а распечатал — мороз, ей-богу мороз. И руки дрожат, и все помутилось.
Говорят,
что я
им солоно пришелся, а я,
вот ей-богу, если и взял с иного, то, право, без всякой ненависти.
Городничий. И не рад,
что напоил. Ну
что, если хоть одна половина из того,
что он говорил, правда? (Задумывается.)Да как же и не быть правде? Подгулявши, человек все несет наружу:
что на сердце, то и на языке. Конечно, прилгнул немного; да ведь не прилгнувши не говорится никакая речь. С министрами играет и во дворец ездит… Так
вот, право,
чем больше думаешь… черт
его знает, не знаешь,
что и делается в голове; просто как будто или стоишь на какой-нибудь колокольне, или тебя хотят повесить.
Хлестаков. Да
что? мне нет никакого дела до
них. (В размышлении.)Я не знаю, однако ж, зачем вы говорите о злодеях или о какой-то унтер-офицерской вдове… Унтер-офицерская жена совсем другое, а меня вы не смеете высечь, до этого вам далеко…
Вот еще! смотри ты какой!.. Я заплачу, заплачу деньги, но у меня теперь нет. Я потому и сижу здесь,
что у меня нет ни копейки.
Хлестаков. Ты растолкуй
ему сурьезно,
что мне нужно есть. Деньги сами собою…
Он думает,
что, как
ему, мужику, ничего, если не поесть день, так и другим тоже.
Вот новости!
Бобчинский (Добчинскому).
Вот это, Петр Иванович, человек-то!
Вот оно,
что значит человек! В жисть не был в присутствии такой важной персоны, чуть не умер со страху. Как вы думаете, Петр Иванович, кто
он такой в рассуждении чина?
Осип. Да, хорошее.
Вот уж на
что я, крепостной человек, но и то смотрит, чтобы и мне было хорошо. Ей-богу! Бывало, заедем куда-нибудь: «
Что, Осип, хорошо тебя угостили?» — «Плохо, ваше высокоблагородие!» — «Э, — говорит, — это, Осип, нехороший хозяин. Ты, говорит, напомни мне, как приеду». — «А, — думаю себе (махнув рукою), — бог с
ним! я человек простой».
Хлестаков.
Вот вздор какой! я этого не принимаю. Ты скажи
ему:
что это, в самом деле, такое!.. Этого мало.
Артемий Филиппович.
Вот и смотритель здешнего училища… Я не знаю, как могло начальство поверить
ему такую должность:
он хуже,
чем якобинец, и такие внушает юношеству неблагонамеренные правила,
что даже выразить трудно. Не прикажете ли, я все это изложу лучше на бумаге?
Городничий (в сторону).Славно завязал узелок! Врет, врет — и нигде не оборвется! А ведь какой невзрачный, низенький, кажется, ногтем бы придавил
его. Ну, да постой, ты у меня проговоришься. Я тебя уж заставлю побольше рассказать! (Вслух.)Справедливо изволили заметить.
Что можно сделать в глуши? Ведь
вот хоть бы здесь: ночь не спишь, стараешься для отечества, не жалеешь ничего, а награда неизвестно еще когда будет. (Окидывает глазами комнату.)Кажется, эта комната несколько сыра?
Аммос Федорович. А я на этот счет покоен. В самом деле, кто зайдет в уездный суд? А если и заглянет в какую-нибудь бумагу, так
он жизни не будет рад. Я
вот уж пятнадцать лет сижу на судейском стуле, а как загляну в докладную записку — а! только рукой махну. Сам Соломон не разрешит,
что в ней правда и
что неправда.
Лука Лукич.
Что ж мне, право, с
ним делать? Я уж несколько раз
ему говорил.
Вот еще на днях, когда зашел было в класс наш предводитель,
он скроил такую рожу, какой я никогда еще не видывал. Он-то ее сделал от доброго сердца, а мне выговор: зачем вольнодумные мысли внушаются юношеству.
Хлестаков. Нет, батюшка меня требует. Рассердился старик,
что до сих пор ничего не выслужил в Петербурге.
Он думает,
что так
вот приехал да сейчас тебе Владимира в петлицу и дадут. Нет, я бы послал
его самого потолкаться в канцелярию.
Городничий. Полно вам, право, трещотки какие! Здесь нужная вещь: дело идет о жизни человека… (К Осипу.)Ну
что, друг, право, мне ты очень нравишься. В дороге не мешает, знаешь, чайку выпить лишний стаканчик, —
оно теперь холодновато. Так
вот тебе пара целковиков на чай.
Почтмейстер. Нет, о петербургском ничего нет, а о костромских и саратовских много говорится. Жаль, однако ж,
что вы не читаете писем: есть прекрасные места.
Вот недавно один поручик пишет к приятелю и описал бал в самом игривом… очень, очень хорошо: «Жизнь моя, милый друг, течет, говорит, в эмпиреях: барышень много, музыка играет, штандарт скачет…» — с большим, с большим чувством описал. Я нарочно оставил
его у себя. Хотите, прочту?
Он больше виноват: говядину мне подает такую твердую, как бревно; а суп —
он черт знает
чего плеснул туда, я должен был выбросить
его за окно.
Он меня морил голодом по целым дням… Чай такой странный: воняет рыбой, а не чаем. За
что ж я…
Вот новость!
Городничий.
Что, голубчики, как поживаете? как товар идет ваш?
Что, самоварники, аршинники, жаловаться? Архиплуты, протобестии, надувалы мирские! жаловаться?
Что, много взяли?
Вот, думают, так в тюрьму
его и засадят!.. Знаете ли вы, семь чертей и одна ведьма вам в зубы,
что…
( —
Вот так-то!
чем бы старому
Лекарство пить, — заметил Влас, —
Он пьет вино стаканами.
Помещик так растрогался,
Что правый глаз заплаканный
Ему платочком вытерла
Сноха с косой распущенной
И чмокнула старинушку
В здоровый этот глаз.
«
Вот! — молвил
он торжественно
Сынам своим наследникам
И молодым снохам. —
Желал бы я, чтоб видели
Шуты, врали столичные,
Что обзывают дикими
Крепостниками нас,
Чтоб видели, чтоб слышали...
Эх! эх! придет ли времечко,
Когда (приди, желанное!..)
Дадут понять крестьянину,
Что розь портрет портретику,
Что книга книге розь?
Когда мужик не Блюхера
И не милорда глупого —
Белинского и Гоголя
С базара понесет?
Ой люди, люди русские!
Крестьяне православные!
Слыхали ли когда-нибудь
Вы эти имена?
То имена великие,
Носили
их, прославили
Заступники народные!
Вот вам бы
их портретики
Повесить в ваших горенках,
Их книги прочитать…
Скотинин. Да с
ним на роду
вот что случилось. Верхом на борзом иноходце разбежался
он хмельной в каменны ворота. Мужик был рослый, ворота низки, забыл наклониться. Как хватит себя лбом о притолоку, индо пригнуло дядю к похвям потылицею, и бодрый конь вынес
его из ворот к крыльцу навзничь. Я хотел бы знать, есть ли на свете ученый лоб, который бы от такого тумака не развалился; а дядя, вечная
ему память, протрезвясь, спросил только, целы ли ворота?
Г-жа Простакова. Не умирал! А разве
ему и умереть нельзя? Нет, сударыня, это твои вымыслы, чтоб дядюшкою своим нас застращать, чтоб мы дали тебе волю. Дядюшка-де человек умный;
он, увидя меня в чужих руках, найдет способ меня выручить.
Вот чему ты рада, сударыня; однако, пожалуй, не очень веселись: дядюшка твой, конечно, не воскресал.
Вот в
чем дело, батюшка. За молитвы родителей наших, — нам, грешным, где б и умолить, — даровал нам Господь Митрофанушку. Мы все делали, чтоб
он у нас стал таков, как изволишь
его видеть. Не угодно ль, мой батюшка, взять на себя труд и посмотреть, как
он у нас выучен?
Г-жа Простакова. О матушка! Знаю,
что ты мастерица, да лих не очень тебе верю.
Вот, я чаю, учитель Митрофанушкин скоро придет.
Ему велю…
Г-жа Простакова (испугавшись, с злобою). Как! Стародум, твой дядюшка, жив! И ты изволишь затевать,
что он воскрес!
Вот изрядный вымысел!
Еремеевна. Ах, Создатель, спаси и помилуй! Да кабы братец в ту ж минуту отойти не изволил, то б я с
ним поломалась.
Вот что б Бог не поставил. Притупились бы эти (указывая на ногти), я б и клыков беречь не стала.
«Хитро это
они сделали, — говорит летописец, — знали,
что головы у
них на плечах растут крепкие, —
вот и предложили».
— Гунявый ты!
вот что! — укоряли
они его, — оттого тебе, гаденку, и не отписывают! Не стоишь!
Вереницею прошли перед
ним: и Клементий, и Великанов, и Ламврокакис, и Баклан, и маркиз де Санглот, и Фердыщенко, но
что делали эти люди, о
чем они думали, какие задачи преследовали —
вот этого-то именно и нельзя было определить ни под каким видом.
Хотя Бородавкин был храбрее Фарлафа, но и
он не мог не содрогнуться при мысли,
что вот-вот навстречу выйдет злобная Наина…
Несмотря на то
что он не присутствовал на собраниях лично,
он зорко следил за всем,
что там происходило. Скакание, кружение, чтение статей Страхова — ничто не укрылось от
его проницательности. Но
он ни словом, ни делом не выразил ни порицания, ни одобрения всем этим действиям, а хладнокровно выжидал, покуда нарыв созреет. И
вот эта вожделенная минута наконец наступила:
ему попался в руки экземпляр сочиненной Грустиловым книги:"О восхищениях благочестивой души"…
Человек приходит к собственному жилищу, видит,
что оно насквозь засветилось,
что из всех пазов выпалзывают тоненькие огненные змейки, и начинает сознавать,
что вот это и есть тот самый конец всего, о котором
ему когда-то смутно грезилось и ожидание которого, незаметно для
него самого, проходит через всю
его жизнь.
Каким образом об этих сношениях было узнано — это известно одному богу; но кажется,
что сам Наполеон разболтал о том князю Куракину во время одного из своих petits levе́s. [Интимных утренних приемов (франц.).] И
вот в одно прекрасное утро Глупов был изумлен, узнав,
что им управляет не градоначальник, а изменник, и
что из губернии едет особенная комиссия ревизовать
его измену.
―
Вот так,
вот это лучше, ― говорила она, пожимая сильным движением
его руку. ―
Вот одно, одно,
что нам осталось.
Она думала теперь именно, когда
он застал ее,
вот о
чем: она думала, почему для других, для Бетси, например (она знала ее скрытую для света связь с Тушкевичем), всё это было легко, а для нее так мучительно?
— Ну
что за охота спать! — сказал Степан Аркадьич, после выпитых за ужином нескольких стаканов вина пришедший в свое самое милое и поэтическое настроение. — Смотри, Кити, — говорил
он, указывая на поднимавшуюся из-за лип луну, —
что за прелесть! Весловский,
вот когда серенаду. Ты знаешь, у
него славный голос, мы с
ним спелись дорогой.
Он привез с собою прекрасные романсы, новые два. С Варварой Андреевной бы спеть.
― Ну, как же! Ну, князь Чеченский, известный. Ну, всё равно.
Вот он всегда на бильярде играет.
Он еще года три тому назад не был в шлюпиках и храбрился. И сам других шлюпиками называл. Только приезжает
он раз, а швейцар наш… ты знаешь, Василий? Ну, этот толстый.
Он бонмотист большой.
Вот и спрашивает князь Чеченский у
него: «ну
что, Василий, кто да кто приехал? А шлюпики есть?» А
он ему говорит: «вы третий». Да, брат, так-то!
― Да, тебе интересно. Но мне интерес уж другой,
чем тебе. Ты
вот смотришь на этих старичков, ― сказал
он, указывая на сгорбленного члена с отвислою губой, который, чуть передвигая нога в мягких сапогах, прошел
им навстречу, ― и думаешь,
что они так родились шлюпиками.
— Третье, чтоб она
его любила. И это есть… То есть это так бы хорошо было!.. Жду,
что вот они явятся из леса, и всё решится. Я сейчас увижу по глазам. Я бы так рада была! Как ты думаешь, Долли?
— Вот-вот именно, — поспешно обратилась к
нему княгиня Мягкая. — Но дело в том,
что Анну я вам не отдам. Она такая славная, милая.
Что же ей делать, если все влюблены в нее и как тени ходят за ней?
— Приехали! —
Вот он! — Который? — Помоложе-то,
что ль? — А она-то, матушка, ни жива, ни мертва! — заговорили в толпе, когда Левин, встретив невесту у подъезда, с нею вместе вошел в церковь.