Неточные совпадения
Я плачу…
если вашей Тани
Вы не забыли до сих пор,
То знайте: колкость вашей брани,
Холодный, строгий разговор,
Когда б в моей лишь было власти,
Я предпочла б обидной страсти
И этим письмам и слезам.
К моим младенческим мечтам
Тогда имели вы хоть жалость,
Хоть уважение к летам…
А нынче! —
что к моим ногам
Вас привело? какая малость!
Как с вашим сердцем и умом
Быть чувства мелкого рабом?
— В том-то и дело,
что есть. Зять делал выправки: говорит, будто и след простыл, но ведь он человек военный: мастер притопывать шпорой,
а если бы похлопотать по судам…
Если его спросить прямо о чем-нибудь, он никогда не вспомнит, не приберет всего в голову и даже просто ответит,
что не знает,
а если спросить о
чем другом, тут-то он и приплетет его, и расскажет с такими подробностями, которых и знать не захочешь.
Следовало бы тоже принять во внимание и прежнюю жизнь человека, потому
что,
если не рассмотришь все хладнокровно,
а накричишь с первого раза, — запугаешь только его, да и признанья настоящего не добьешься:
а как с участием его расспросишь, как брат брата, — сам все выскажет и даже не просит о смягчении, и ожесточенья ни против кого нет, потому
что ясно видит,
что не я его наказываю,
а закон.
Как они делают, бог их ведает: кажется, и не очень мудреные вещи говорят,
а девица то и дело качается на стуле от смеха; статский же советник бог знает
что расскажет: или поведет речь о том,
что Россия очень пространное государство, или отпустит комплимент, который, конечно, выдуман не без остроумия, но от него ужасно пахнет книгою;
если же скажет что-нибудь смешное, то сам несравненно больше смеется,
чем та, которая его слушает.
Председатель отвечал,
что это вздор, и потом вдруг побледнел сам, задав себе вопрос,
а что,
если души, купленные Чичиковым, в самом деле мертвые?
а он допустил совершить на них крепость да еще сам сыграл роль поверенного Плюшкина, и дойдет это до сведения генерал-губернатора,
что тогда?
Иной, может быть, и не так бы глубоко запустил руку,
если бы не вопрос, который, неизвестно почему, приходит сам собою:
а что скажут дети?
Проехавши пятнадцатую версту, он вспомнил,
что здесь, по словам Манилова, должна быть его деревня, но и шестнадцатая верста пролетела мимо,
а деревни все не было видно, и
если бы не два мужика, попавшиеся навстречу, то вряд ли бы довелось им потрафить на лад.
Да не покажется читателю странным,
что обе дамы были не согласны между собою в том,
что видели почти в одно и то же время. Есть, точно, на свете много таких вещей, которые имеют уже такое свойство:
если на них взглянет одна дама, они выйдут совершенно белые,
а взглянет другая, выйдут красные, красные, как брусника.
Дело ходило по судам и поступило наконец в палату, где было сначала наедине рассуждено в таком смысле: так как неизвестно, кто из крестьян именно участвовал,
а всех их много, Дробяжкин же человек мертвый, стало быть, ему немного в том проку,
если бы даже он и выиграл дело,
а мужики были еще живы, стало быть, для них весьма важно решение в их пользу; то вследствие того решено было так:
что заседатель Дробяжкин был сам причиною, оказывая несправедливые притеснения мужикам Вшивой-спеси и Задирайлова-тож,
а умер-де он, возвращаясь в санях, от апоплексического удара.
Они, сказать правду, боятся нового генерал-губернатора, чтобы из-за тебя чего-нибудь не вышло;
а я насчет генерал-губернатора такого мнения,
что если он подымет нос и заважничает, то с дворянством решительно ничего не сделает.
И вот напечатают в газетах,
что скончался, к прискорбию подчиненных и всего человечества, почтенный гражданин, редкий отец, примерный супруг, и много напишут всякой всячины; прибавят, пожалуй,
что был сопровождаем плачем вдов и сирот;
а ведь
если разобрать хорошенько дело, так на поверку у тебя всего только и было,
что густые брови».
Впрочем,
если слово из улицы попало в книгу, не писатель виноват, виноваты читатели, и прежде всего читатели высшего общества: от них первых не услышишь ни одного порядочного русского слова,
а французскими, немецкими и английскими они, пожалуй, наделят в таком количестве,
что и не захочешь, и наделят даже с сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос и картавя, по-английски произнесут, как следует птице, и даже физиономию сделают птичью, и даже посмеются над тем, кто не сумеет сделать птичьей физиономии;
а вот только русским ничем не наделят, разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе.
— Да
что ж тебе? Ну, и ступай,
если захотелось! — сказал хозяин и остановился: громко, по всей комнате раздалось храпенье Платонова,
а вслед за ним Ярб захрапел еще громче. Уже давно слышался отдаленный стук в чугунные доски. Дело потянуло за полночь. Костанжогло заметил,
что в самом деле пора на покой. Все разбрелись, пожелав спокойного сна друг другу, и не замедлили им воспользоваться.
«Ну
что, — думали чиновники, —
если он узнает только просто,
что в городе их вот-де какие глупые слухи, да за это одно может вскипятить не на жизнь,
а на самую смерть».
— Послушайте, любезные, — сказал он, — я очень хорошо знаю,
что все дела по крепостям, в какую бы ни было цену, находятся в одном месте,
а потому прошу вас показать нам стол,
а если вы не знаете,
что у вас делается, так мы спросим у других.
И весьма часто, сидя на диване, вдруг, совершенно неизвестно из каких причин, один, оставивши свою трубку,
а другая работу,
если только она держалась на ту пору в руках, они напечатлевали друг другу такой томный и длинный поцелуй,
что в продолжение его можно бы легко выкурить маленькую соломенную сигарку.
Нужно заметить,
что у некоторых дам, — я говорю у некоторых, это не то,
что у всех, — есть маленькая слабость:
если они заметят у себя что-нибудь особенно хорошее, лоб ли, рот ли, руки ли, то уже думают,
что лучшая часть лица их так первая и бросится всем в глаза и все вдруг заговорят в один голос: «Посмотрите, посмотрите, какой у ней прекрасный греческий нос!» или: «Какой правильный, очаровательный лоб!» У которой же хороши плечи, та уверена заранее,
что все молодые люди будут совершенно восхищены и то и дело станут повторять в то время, когда она будет проходить мимо: «Ах, какие чудесные у этой плечи», —
а на лицо, волосы, нос, лоб даже не взглянут,
если же и взглянут, то как на что-то постороннее.
Говорю вам по чести,
что если бы я и всего лишился моего имущества, —
а у меня его больше,
чем у вас, — я бы не заплакал.
— Я придумал вот
что. Теперь, покуда новые ревижские сказки не поданы, у помещиков больших имений наберется немало, наряду с душами живыми, отбывших и умерших… Так,
если, например, ваше превосходительство передадите мне их в таком виде, как бы они были живые, с совершением купчей крепости, я бы тогда эту крепость представил старику, и он, как ни вертись,
а наследство бы мне отдал.
Прасковья Федоровна, однако же, находит,
что лучше,
если бы клеточки были помельче, и чтобы не коричневые были крапинки,
а голубые.
—
А Пробка Степан, плотник? я голову прозакладую,
если вы где сыщете такого мужика. Ведь
что за силища была! Служи он в гвардии, ему бы бог знает
что дали, трех аршин с вершком ростом!
—
А зачем же так вы не рассуждаете и в делах света? Ведь и в свете мы должны служить Богу,
а не кому иному.
Если и другому кому служим, мы потому только служим, будучи уверены,
что так Бог велит,
а без того мы бы и не служили.
Что ж другое все способности и дары, которые розные у всякого? Ведь это орудия моленья нашего: то — словами,
а это делом. Ведь вам же в монастырь нельзя идти: вы прикреплены к миру, у вас семейство.
Собакевич отвечал,
что Чичиков, по его мнению, человек хороший,
а что крестьян он ему продал на выбор и народ во всех отношениях живой; но
что он не ручается за то,
что случится вперед,
что если они попримрут во время трудностей переселения в дороге, то не его вина, и в том властен Бог,
а горячек и разных смертоносных болезней есть на свете немало, и бывают примеры,
что вымирают-де целые деревни.
— Ах, жизнь моя, Анна Григорьевна,
если бы вы могли только представить то положение, в котором я находилась, вообразите: приходит ко мне сегодня протопопша — протопопша, отца Кирилы жена — и
что бы вы думали: наш-то смиренник, приезжий-то наш, каков,
а?
Поди ты сладь с человеком! не верит в Бога,
а верит,
что если почешется переносье, то непременно умрет; пропустит мимо создание поэта, ясное как день, все проникнутое согласием и высокою мудростью простоты,
а бросится именно на то, где какой-нибудь удалец напутает, наплетет, изломает, выворотит природу, и ему оно понравится, и он станет кричать: «Вот оно, вот настоящее знание тайн сердца!» Всю жизнь не ставит в грош докторов,
а кончится тем,
что обратится наконец к бабе, которая лечит зашептываньями и заплевками, или, еще лучше, выдумает сам какой-нибудь декохт из невесть какой дряни, которая, бог знает почему, вообразится ему именно средством против его болезни.
— Да-с, — прибавил купец, — у Афанасия Васильевича при всех почтенных качествах непросветительности много.
Если купец почтенный, так уж он не купец, он некоторым образом есть уже негоциант. Я уж тогда должен себе взять и ложу в театре, и дочь уж я за простого полковника — нет-с, не выдам: я за генерала, иначе я ее не выдам.
Что мне полковник? Обед мне уж должен кондитер поставлять,
а не то
что кухарка…
Вот
что говорит Иван Потапыч;
а он,
если сказать по правде, в несколько раз умнее меня.
Англичанин стоит и сзади держит на веревке собаку, и под собакой разумеется Наполеон: «Смотри, мол, говорит,
если что не так, так я на тебя сейчас выпущу эту собаку!» — и вот теперь они, может быть, и выпустили его с острова Елены, и вот он теперь и пробирается в Россию, будто бы Чичиков,
а в самом деле вовсе не Чичиков.
Утопающий, говорят, хватается и за маленькую щепку, и у него нет в это время рассудка подумать,
что на щепке может разве прокатиться верхом муха,
а в нем весу чуть не четыре пуда,
если даже не целых пять; но не приходит ему в то время соображение в голову, и он хватается за щепку.
Конечно, поверить этому чиновники не поверили,
а, впрочем, призадумались и, рассматривая это дело каждый про себя, нашли,
что лицо Чичикова,
если он поворотится и станет боком, очень сдает на портрет Наполеона.
Толстые же никогда не занимают косвенных мест,
а всё прямые, и уж
если сядут где, то сядут надежно и крепко, так
что скорей место затрещит и угнется под ними,
а уж они не слетят.
—
А уж у нас, в нашей губернии… Вы не можете себе представить,
что они говорят обо мне. Они меня иначе и не называют, как сквалыгой и скупердяем первой степени. Себя они во всем извиняют. «Я, говорит, конечно, промотался, но потому,
что жил высшими потребностями жизни. Мне нужны книги, я должен жить роскошно, чтобы промышленность поощрять;
а этак, пожалуй, можно прожить и не разорившись,
если бы жить такой свиньею, как Костанжогло». Ведь вот как!
В первую минуту разговора с ним не можешь не сказать: «Какой приятный и добрый человек!» В следующую за тем минуту ничего не скажешь,
а в третью скажешь: «Черт знает
что такое!» — и отойдешь подальше;
если ж не отойдешь, почувствуешь скуку смертельную.
Селифан лег и сам на той же кровати, поместив голову у Петрушки на брюхе и позабыв о том,
что ему следовало спать вовсе не здесь,
а, может быть, в людской,
если не в конюшне близ лошадей.
Если ты над нею не приобретешь власти, то даже ее первый поцелуй не даст тебе права на второй; она с тобой накокетничается вдоволь,
а года через два выйдет замуж за урода, из покорности к маменьке, и станет себя уверять,
что она несчастна,
что она одного только человека и любила, то есть тебя, но
что небо не хотело соединить ее с ним, потому
что на нем была солдатская шинель, хотя под этой толстой серой шинелью билось сердце страстное и благородное…
В Коби мы расстались с Максимом Максимычем; я поехал на почтовых,
а он, по причине тяжелой поклажи, не мог за мной следовать. Мы не надеялись никогда более встретиться, однако встретились, и,
если хотите, я расскажу: это целая история… Сознайтесь, однако ж,
что Максим Максимыч человек, достойный уважения?..
Если вы сознаетесь в этом, то я вполне буду вознагражден за свой, может быть, слишком длинный рассказ.
— Да я вовсе не имею претензии ей нравиться: я просто хочу познакомиться с приятным домом, и было бы очень смешно,
если б я имел какие-нибудь надежды… Вот вы, например, другое дело! — вы, победители петербургские: только посмотрите, так женщины тают…
А знаешь ли, Печорин,
что княжна о тебе говорила?
Княжна, кажется, из тех женщин, которые хотят, чтоб их забавляли;
если две минуты сряду ей будет возле тебя скучно, ты погиб невозвратно: твое молчание должно возбуждать ее любопытство, твой разговор — никогда не удовлетворять его вполне; ты должен ее тревожить ежеминутно; она десять раз публично для тебя пренебрежет мнением и назовет это жертвой и, чтоб вознаградить себя за это, станет тебя мучить,
а потом просто скажет,
что она тебя терпеть не может.
— Помилуйте, — говорил я, — ведь вот сейчас тут был за речкою Казбич, и мы по нем стреляли; ну, долго ли вам на него наткнуться? Эти горцы народ мстительный: вы думаете,
что он не догадывается,
что вы частию помогли Азамату?
А я бьюсь об заклад,
что нынче он узнал Бэлу. Я знаю,
что год тому назад она ему больно нравилась — он мне сам говорил, — и
если б надеялся собрать порядочный калым, то, верно, бы посватался…
Кстати: Вернер намедни сравнил женщин с заколдованным лесом, о котором рассказывает Тасс в своем «Освобожденном Иерусалиме». «Только приступи, — говорил он, — на тебя полетят со всех сторон такие страхи,
что боже упаси: долг, гордость, приличие, общее мнение, насмешка, презрение… Надо только не смотреть,
а идти прямо, — мало-помалу чудовища исчезают, и открывается пред тобой тихая и светлая поляна, среди которой цветет зеленый мирт. Зато беда,
если на первых шагах сердце дрогнет и обернешься назад!»
А когда отец возвратился, то ни дочери, ни сына не было. Такой хитрец: ведь смекнул,
что не сносить ему головы,
если б он попался. Так с тех пор и пропал: верно, пристал к какой-нибудь шайке абреков, да и сложил буйную голову за Тереком или за Кубанью: туда и дорога!..
И
если бы в ту минуту он в состоянии был правильнее видеть и рассуждать;
если бы только мог сообразить все трудности своего положения, все отчаяние, все безобразие и всю нелепость его, понять при этом, сколько затруднений,
а может быть, и злодейств, еще остается ему преодолеть и совершить, чтобы вырваться отсюда и добраться домой, то очень может быть,
что он бросил бы все и тотчас пошел бы сам на себя объявить, и не от страху даже за себя,
а от одного только ужаса и отвращения к тому,
что он сделал.
А если обличат, то за
что именно, и за
что, собственно, теперь обличают?
Мелькала постоянно во все эти дни у Раскольникова еще одна мысль и страшно его беспокоила, хотя он даже старался прогонять ее от себя, так она была тяжела для него! Он думал иногда: Свидригайлов все вертелся около него, да и теперь вертится; Свидригайлов узнал его тайну; Свидригайлов имел замыслы против Дуни.
А если и теперь имеет? Почти наверное можно сказать,
что да.
А если теперь, узнав его тайну и таким образом получив над ним власть, он захочет употребить ее как оружие против Дуни?
Я просто-запросто намекнул,
что «необыкновенный» человек имеет право… то есть не официальное право,
а сам имеет право разрешить своей совести перешагнуть… через иные препятствия, и единственно в том только случае,
если исполнение его идеи (иногда спасительной, может быть, для всего человечества) того потребует.
— Брат, — твердо и тоже сухо отвечала Дуня, — во всем этом есть ошибка с твоей стороны. Я за ночь обдумала и отыскала ошибку. Все в том,
что ты, кажется, предполагаешь, будто я кому-то и для кого-то приношу себя в жертву. Совсем это не так. Я просто для себя выхожу, потому
что мне самой тяжело;
а затем, конечно, буду рада,
если удастся быть полезною родным, но в моей решимости это не самое главное побуждение…
«Действительно, я у Разумихина недавно еще хотел было работы просить, чтоб он мне или уроки достал, или что-нибудь… — додумывался Раскольников, — но
чем теперь-то он мне может помочь? Положим, уроки достанет, положим, даже последнею копейкой поделится,
если есть у него копейка, так
что можно даже и сапоги купить, и костюм поправить, чтобы на уроки ходить… гм… Ну,
а дальше? На пятаки-то
что ж я сделаю? Мне разве того теперь надобно? Право, смешно,
что я пошел к Разумихину…»
Теперь прошу особенного внимания: представьте себе,
что если б ему удалось теперь доказать,
что Софья Семеновна — воровка, то, во-первых, он доказал бы моей сестре и матери,
что был почти прав в своих подозрениях;
что он справедливо рассердился за то,
что я поставил на одну доску мою сестру и Софью Семеновну,
что, нападая на меня, он защищал, стало быть, и предохранял честь моей сестры,
а своей невесты.
— Вот
что, Дуня, — начал он серьезно и сухо, — я, конечно, прошу у тебя за вчерашнее прощения, но я долгом считаю опять тебе напомнить,
что от главного моего я не отступаюсь. Или я, или Лужин. Пусть я подлец,
а ты не должна. Один кто-нибудь.
Если же ты выйдешь за Лужина, я тотчас же перестаю тебя сестрой считать.