Неточные совпадения
А если так,
что же именно?
Между прочим, они научили меня,
что должно иметь свой чай,
что не худо мне завести и чайник,
а покамест достали мне на подержание чужой и рекомендовали мне кашевара, говоря,
что копеек за тридцать в месяц он будет стряпать мне
что угодно,
если я пожелаю есть особо и покупать себе провиант… Разумеется, они заняли у меня денег, и каждый из них в один первый день приходил занимать раза по три.
Невоздержный, злой, он врывался в острог даже иногда по ночам,
а если замечал,
что арестант спит на левом боку или навзничь, то наутро его наказывал: «Спи, дескать, на правом боку, как я приказал».
Инвалид был умнее его и ни во
что не вмешивался,
а если и случалось ему шевелить когда языком, то не более как из приличия, для очистки совести.
Этот действительно способен броситься на постороннего человека так, ни за
что, единственно потому, например,
что ему завтра должно выходить к наказанию;
а если затеется новое дело, то, стало быть, отдаляется и наказание.
Доктор и другие из начальников почти никогда их не осматривали,
а если и заставали кого с трубкой, то делали вид,
что не замечают.
А если так, то само собою разумеется,
что, вероятно, какая-нибудь строгая, суровая необходимость принуждала начальство к такой вредной по своим последствиям мере.
А если так,
если так мало опасности (то есть по-настоящему совершенно нет никакой), — для
чего такое серьезное отягощение больных, может быть в последние дни и часы их жизни, больных, которым свежий воздух еще нужней,
чем здоровым?
Ножные кандалы решительно ни от
чего не предостерегают;
а если так,
если назначаются они решеному каторжному только для одного наказания, то опять спрашиваю: неужели ж наказывать умирающего?
Это, положим, правда,
что она многое в нас заедает, да не все же, и часто иной хитрый и понимающий дело плут преловко прикрывает и оправдывает влиянием этой среды не одну свою слабость,
а нередко и просто подлость, особенно
если умеет красно говорить или писать.
— Ну, да уж
что! Уж так и быть, для тебя! Знаю,
что грешу, но уж так и быть… Помилую я тебя на этот раз, накажу легко. Ну,
а что,
если я тем самым тебе вред принесу? Я тебя вот теперь помилую, накажу легко,
а ты понадеешься,
что и другой раз так же будет, да и опять преступление сделаешь,
что тогда? Ведь на моей же душе…
Через минуту он уже и забывает свое внезапное ощущение и начинает смеяться или ругаться, судя по характеру;
а то вдруг с необыкновенным, вовсе не соразмерным с потребностью жаром схватится за рабочий урок,
если он задан ему, и начинает работать — работать изо всех сил, точно желая задавить в себе тяжестью работы что-то такое,
что само его теснит и давит изнутри.
Я думаю,
если б нарядить его и привезть под видом какого-нибудь графа в какой-нибудь столичный клуб, то он бы и тут нашелся, сыграл бы в вист, отлично бы поговорил, немного, но с весом, и в целый вечер, может быть, не раскусили бы,
что он не граф,
а бродяга.
Жила она больше, из хлеба, за казармами;
если же увидит, бывало, кого-нибудь из наших, то тотчас же еще за несколько шагов, в знак смирения, перекувырнется на спину: «Делай, дескать, со мной
что тебе угодно,
а я, видишь, и не думаю сопротивляться».
— Они претензию показывают, разве вы не знаете? Им, разумеется, не удастся: кто поверит каторжным? Станут разыскивать зачинщиков, и
если мы там будем, разумеется, на нас первых свалят обвинение в бунте. Вспомните, за
что мы пришли сюда. Их просто высекут,
а нас под суд. Майор нас всех ненавидит и рад погубить. Он нами сам оправдается.
— Мы во сто раз больше их рисковали бы,
если б вышли;
а для
чего? Je hais ces brigands. [Я ненавижу этих разбойников (фр.).] И неужели вы думаете хоть одну минуту,
что их претензия состоится?
Что за охота соваться в нелепость?
Но
если он и примирился с действительностью, то, разумеется, не по сердцу,
а разве по субординации,
что, впрочем, для него было одно и то же.
Могли подумать,
что он отпустил товарищей зазнамо, по взаимному соглашению, и
если б он промедлил объявить об исчезновении Куликова и А-ва, подозрения эти получили бы еще более вероятия.
Слушая то Софью Васильевну, то Колосова, Нехлюдов видел, во-первых, что ни Софье Васильевне ни Колосову нет никакого дела ни до драмы ни друг до друга,
а что если они говорят, то только для удовлетворения физиологической потребности после еды пошевелить мускулами языка и горла; во-вторых, то, что Колосов, выпив водки, вина, ликера, был немного пьян, не так пьян, как бывают пьяны редко пьющие мужики, но так, как бывают пьяны люди, сделавшие себе из вина привычку.
— Нисколько, нимало, многоуважаемый и лучезарнейший князь, нимало! — восторженно вскричал Лебедев, прикладывая руку к сердцу, — а, напротив, именно и тотчас постиг, что ни положением в свете, ни развитием ума и сердца, ни накоплением богатств, ни прежним поведением моим, ниже познаниями, — ничем вашей почтенной и высоко предстоящей надеждам моим доверенности не заслуживаю;
а что если и могу служить вам, то как раб и наемщик, не иначе… я не сержусь, а грущу-с.
Неточные совпадения
Я плачу…
если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… //
А нынче! —
что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
— В том-то и дело,
что есть. Зять делал выправки: говорит, будто и след простыл, но ведь он человек военный: мастер притопывать шпорой,
а если бы похлопотать по судам…
Если его спросить прямо о чем-нибудь, он никогда не вспомнит, не приберет всего в голову и даже просто ответит,
что не знает,
а если спросить о
чем другом, тут-то он и приплетет его, и расскажет с такими подробностями, которых и знать не захочешь.
Следовало бы тоже принять во внимание и прежнюю жизнь человека, потому
что,
если не рассмотришь все хладнокровно,
а накричишь с первого раза, — запугаешь только его, да и признанья настоящего не добьешься:
а как с участием его расспросишь, как брат брата, — сам все выскажет и даже не просит о смягчении, и ожесточенья ни против кого нет, потому
что ясно видит,
что не я его наказываю,
а закон.
Как они делают, бог их ведает: кажется, и не очень мудреные вещи говорят,
а девица то и дело качается на стуле от смеха; статский же советник бог знает
что расскажет: или поведет речь о том,
что Россия очень пространное государство, или отпустит комплимент, который, конечно, выдуман не без остроумия, но от него ужасно пахнет книгою;
если же скажет что-нибудь смешное, то сам несравненно больше смеется,
чем та, которая его слушает.