Неточные совпадения
Георгий Дмитриевич. Да? И ничтожество еще тем соблазнительно для женщины, Алеша,
что с ним нет греха. Разве он человек? разве он мужчина? Так, подползло что-то в темноте, и… Потом его можно выгнать, потом все можно забыть… искренно забыть, как умеют забывать женщины, забыть даже до возмущения,
если кто-нибудь осмелится напомнить. Как? Я? — с ним? Правда, иногда от ничтожеств родятся дети… У нас нет коньяку? — это вода,
а не вино. Дай мне коньяку, скорее!
Екатерина Ивановна. Алеша, голубчик, как я рада,
что ты приехал! Это такое сейчас счастье для меня —
если бы ты знал…
если бы ты знал. Хочешь чаю? И вам я ужасно рада, Павел Алексеевич… Вы видали, какая у меня сестра: вчера еще была девочка,
а сегодня, смотрите, уж взрослая девица.
Георгий Дмитриевич. Одна?
А я
что же буду делать? Клянусь тебе, Катя, даю честное слово,
что если ты… сейчас… Открой глаза, взгляни мне прямо в душу… Ты смотришь, Катя? — ты видишь, Катя, ты видишь, Катя?
Если бы вы знали, какая у нас в доме тоска! Все смеются, когда ничего нет смешного, разговаривают, у Гори с утра до ночи народ, и подумаешь: вот как весело живут люди.
А по правде, такая тоска,
что утром с постели вставать не хочется. Начнешь одеваться,
а потом вдруг подумаешь:
а зачем? Стоит ли?
Да, жизнь.
А может, и мне надо бы плакать, да куда уж, — поздно, и слез нет. Да,
а поплакать не мешало бы. Странный я человек, и в детстве никогда не плакал и всегда про себя думал,
что если я уж заплачу, так только кровавыми слезами. Понимаете? (Глухо доносится звонок телефона). Телефон, —
а, черт. Можно? — я на минуту.
Екатерина Ивановна. Почему с Алешей? — у вас опять какие-то гадкие мысли. Ну, разочек, ну, дружески… не хотите? Ну, скорее,
а то сейчас муж придет (делая страшные глаза) — му-у-ж! (Коромыслов молчит.) Ага, — мужа испугались!
А вдруг я скажу Горе, и он вызовет вас на дуэль,
что вы тогда — ага, страшно? Я шучу, — он стрелять не умеет. Ну, нате, руку целуйте,
если губки не хотите…
Что, и руку не хотите? — Господи, как рассердился! Завтра я к вам приеду.
Екатерина Ивановна. Послушайте,
а если я все это шучу? (Делая вид,
что плачет.) Какой злой, ничему не верит, даже до двери проводить не хочет. Злой! Прощайте, злюка! (Уже открыв дверь.) Послушайте, на минутку… Правда,
что я похожа на вакханку? — нет, нет, я не то хотела. Уговорите Горю… как вы это сказали? — пристрелить меня. Или, может быть, вы сами?
Коромыслов. Ну, конечно… Она и мне лжет, хотя бы, кажется, и незачем. И мы с вами, Георгий Дмитриевич, думаем,
что это ложь,
а это значит только то,
что она просто не верит в логику, как ты не веришь в домового, не верит в твой мир наружный, не верит в твои факты, потому
что имеет свой собственный мир. Пойми ее,
если хочешь!
Ментиков(продолжая). Елизавета Ивановна сегодня очень мрачна — ей не нравится наше веселье.
А вместе с тем,
что останется от жизни,
если из нее выкинуть веселье. Но она не желает этого понимать.
Екатерина Ивановна.
А я говорю дать… Чей это стакан, все равно (пьет). Кто говорит,
что Алеша — пророк? (Пьет.) Алеша такой же дрянь-мальчишка, и
если я захочу, я заставлю ползать его по земле, как собаку. Лизочка, посмотри, какие они все смешные и глупые, посмотри… Вот этот (показывая на Тепловского) очень хочет, чтобы я… но я ни-ни-ни… Я здесь царица,
а они все мои рабы, и все хотят одного: и вы, и вы, и вы…
Что это за мальчишка?
Слушая то Софью Васильевну, то Колосова, Нехлюдов видел, во-первых, что ни Софье Васильевне ни Колосову нет никакого дела ни до драмы ни друг до друга,
а что если они говорят, то только для удовлетворения физиологической потребности после еды пошевелить мускулами языка и горла; во-вторых, то, что Колосов, выпив водки, вина, ликера, был немного пьян, не так пьян, как бывают пьяны редко пьющие мужики, но так, как бывают пьяны люди, сделавшие себе из вина привычку.
Лесовский призвал Огарева, Кетчера, Сатина, Вадима, И. Оболенского и прочих и обвинил их за сношения с государственными преступниками. На замечание Огарева, что он ни к кому не писал,
а что если кто к нему писал, то за это он отвечать не может, к тому же до него никакого письма и не доходило, Лесовский отвечал:
— Нисколько, нимало, многоуважаемый и лучезарнейший князь, нимало! — восторженно вскричал Лебедев, прикладывая руку к сердцу, — а, напротив, именно и тотчас постиг, что ни положением в свете, ни развитием ума и сердца, ни накоплением богатств, ни прежним поведением моим, ниже познаниями, — ничем вашей почтенной и высоко предстоящей надеждам моим доверенности не заслуживаю;
а что если и могу служить вам, то как раб и наемщик, не иначе… я не сержусь, а грущу-с.
Неточные совпадения
Я плачу…
если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… //
А нынче! —
что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
— В том-то и дело,
что есть. Зять делал выправки: говорит, будто и след простыл, но ведь он человек военный: мастер притопывать шпорой,
а если бы похлопотать по судам…
Если его спросить прямо о чем-нибудь, он никогда не вспомнит, не приберет всего в голову и даже просто ответит,
что не знает,
а если спросить о
чем другом, тут-то он и приплетет его, и расскажет с такими подробностями, которых и знать не захочешь.
Следовало бы тоже принять во внимание и прежнюю жизнь человека, потому
что,
если не рассмотришь все хладнокровно,
а накричишь с первого раза, — запугаешь только его, да и признанья настоящего не добьешься:
а как с участием его расспросишь, как брат брата, — сам все выскажет и даже не просит о смягчении, и ожесточенья ни против кого нет, потому
что ясно видит,
что не я его наказываю,
а закон.
Как они делают, бог их ведает: кажется, и не очень мудреные вещи говорят,
а девица то и дело качается на стуле от смеха; статский же советник бог знает
что расскажет: или поведет речь о том,
что Россия очень пространное государство, или отпустит комплимент, который, конечно, выдуман не без остроумия, но от него ужасно пахнет книгою;
если же скажет что-нибудь смешное, то сам несравненно больше смеется,
чем та, которая его слушает.