Неточные совпадения
А впрочем, уверяю вас,
что мне все равно,
если и кажется…
Я вовсе не такой развеселый человек, как вам кажется или как вам, может быть, кажется; впрочем,
если вы, раздраженные всей этой болтовней (
а я уже чувствую,
что вы раздражены), вздумаете спросить меня: кто ж я таков именно? — то я вам отвечу: я один коллежский асессор.
Я вам объясню: наслаждение было тут именно от слишком яркого сознания своего унижения; оттого,
что уж сам чувствуешь,
что до последней стены дошел;
что и скверно это, но
что и нельзя тому иначе быть;
что уж нет тебе выхода,
что уж никогда не сделаешься другим человеком;
что если б даже и оставалось еще время и вера, чтоб переделаться во что-нибудь другое, то, наверно, сам бы не захотел переделываться;
а захотел бы, так и тут бы ничего не сделал, потому
что на самом деле и переделываться-то, может быть, не во
что.
Наконец,
если б даже я захотел быть вовсе невеликодушным,
а, напротив, пожелал бы ответить обидчику, то я и отметить ни в
чем никому бы не мог, потому
что, наверно, не решился бы что-нибудь сделать,
если б даже и мог.
И я тем более убежден в этом, так сказать, подозрении,
что если, например, взять антитез нормального человека, то есть человека усиленно сознающего, вышедшего, конечно, не из лона природы,
а из реторты (это уже почти мистицизм, господа, но я подозреваю и это), то этот ретортный человек до того иногда пасует перед своим антитезом,
что сам себя, со всем своим усиленным сознанием, добросовестно считает за мышь,
а не за человека.
То ли дело все понимать, все сознавать, все невозможности и каменные стены; не примиряться ни с одной из этих невозможностей и каменных стен,
если вам мерзит примиряться; дойти путем самых неизбежных логических комбинаций до самых отвратительных заключений на вечную тему о том,
что даже и в каменной-то стене как будто чем-то сам виноват, хотя опять-таки до ясности очевидно,
что вовсе не виноват, и вследствие этого, молча и бессильно скрежеща зубами, сладострастно замереть в инерции, мечтая о том,
что даже и злиться, выходит, тебе не на кого;
что предмета не находится,
а может быть, и никогда не найдется,
что тут подмена, подтасовка, шулерство,
что тут просто бурда, — неизвестно
что и неизвестно кто, но, несмотря на все эти неизвестности и подтасовки, у вас все-таки болит, и
чем больше вам неизвестно, тем больше болит!
Выражается сознание,
что врага у вас не находится,
а что боль есть; сознание,
что вы, со всевозможными Вагенгеймами, вполне в рабстве у ваших зубов;
что захочет кто-то, и перестанут болеть ваши зубы,
а не захочет, так и еще три месяца проболят; и
что, наконец,
если вы все еще несогласны и все-таки протестуете, то вам остается для собственного утешения только самого себя высечь или прибить побольнее кулаком вашу стену,
а более решительно ничего.
А что,
если так случится,
что человеческая выгода иной раз не только может, но даже и должна именно в том состоять, чтоб в ином случае себе худого пожелать,
а не выгодного?
Ведь я, например, нисколько не удивлюсь,
если вдруг ни с того ни с сего среди всеобщего будущего благоразумия возникнет какой-нибудь джентльмен, с неблагородной или, лучше сказать, с ретроградной и насмешливою физиономией, упрет руки в боки и скажет нам всем:
а что, господа, не столкнуть ли нам все это благоразумие с одного разу, ногой, прахом, единственно с тою целью, чтоб все эти логарифмы отправились к черту и чтоб нам опять по своей глупой воле пожить!
Ведь
если хотенье стакнется когда-нибудь совершенно с рассудком, так ведь уж мы будем тогда рассуждать,
а не хотеть собственно потому,
что ведь нельзя же, например, сохраняя рассудок, хотеть бессмыслицы и таким образом зазнамо идти против рассудка и желать себе вредного…
Да и вообще мы должны, не уставая, повторять себе,
что непременно в такую-то минуту и в таких-то обстоятельствах природа нас не спрашивается;
что нужно принимать ее так, как она есть,
а не так, как мы фантазируем, и
если мы действительно стремимся к табличке и к календарю, ну, и… ну хоть бы даже и к реторте, то
что же делать, надо принять и реторту! не то она сама, без вас примется…
А в частности, может быть выгоднее всех выгод даже и в таком случае,
если приносит нам явный вред и противоречит самым здравым заключениям нашего рассудка о выгодах, — потому
что во всяком случае сохраняет нам самое главное и самое дорогое, то есть нашу личность и нашу индивидуальность.
Иные вот утверждают,
что это и в самом деле всего для человека дороже; хотенье, конечно, может,
если хочет, и сходиться с рассудком, особенно
если не злоупотреблять этим,
а пользоваться умеренно; это и полезно и даже иногда похвально.
Наш романтик скорей сойдет с ума (
что, впрочем, очень редко бывает),
а плеваться не станет,
если другой карьеры у него в виду не имеется, и в толчки его никогда не выгонят,
а разве свезут в сумасшедший дом в виде «испанского короля», да и то
если уж он очень с ума сойдет.
«
А что, — вздумал я, —
что,
если встретиться с ним и… не посторониться?
Помню, как я, всегда молчаливый, вдруг сцепился с Зверковым, когда он, толкуя раз в свободное время с товарищами о будущей клубничке и разыгравшись, наконец, как молодой щенок на солнце, вдруг объявил,
что ни одной деревенской девы в своей деревне не оставит без внимания,
что это — droit de seigneur, [Право владельца (франц.).]
а мужиков,
если осмелятся протестовать, всех пересечет и всем им, бородатым канальям, вдвое наложит оброку.
«…Нет, лучше досижу до конца! — продолжал я думать. — Вы были бы рады, господа, чтоб я ушел. Ни за
что. Нарочно буду сидеть и пить до конца, в знак того,
что не придаю вам ни малейшей важности. Буду сидеть и пить, потому
что здесь кабак,
а я деньги за вход заплатил. Буду сидеть и пить, потому
что вас за пешек считаю, за пешек несуществующих. Буду сидеть и пить… и петь,
если захочу, да-с, и петь, потому
что право такое имею… чтоб петь… гм».
«
А что,
если они меня в часть отдадут!
А что,
если Зверков из презренья откажется от дуэли?
И
что,
если в ту самую минуту, когда она колотила этой рыбой о грязные ступени, пьяная да растрепанная,
что,
если в ту минуту ей припомнились все ее прежние, чистые годы в отцовском доме, когда еще она в школу ходила,
а соседский сын ее на дороге подстерегал, уверял,
что всю жизнь ее любить будет,
что судьбу свою ей положит, и когда они вместе положили любить друг друга навеки и обвенчаться, только
что вырастут большие!
Я до того привык думать и воображать все по книжке и представлять себе все на свете так, как сам еще прежде в мечтах сочинил,
что даже сразу и не понял тогда этого странного обстоятельства.
А случилось вот
что: Лиза, оскорбленная и раздавленная мною, поняла гораздо больше,
чем я воображал себе. Она поняла из всего этого то,
что женщина всегда прежде всего поймет,
если искренно любит,
а именно:
что я сам несчастлив.
Неточные совпадения
Я плачу…
если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… //
А нынче! —
что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
— В том-то и дело,
что есть. Зять делал выправки: говорит, будто и след простыл, но ведь он человек военный: мастер притопывать шпорой,
а если бы похлопотать по судам…
Если его спросить прямо о чем-нибудь, он никогда не вспомнит, не приберет всего в голову и даже просто ответит,
что не знает,
а если спросить о
чем другом, тут-то он и приплетет его, и расскажет с такими подробностями, которых и знать не захочешь.
Следовало бы тоже принять во внимание и прежнюю жизнь человека, потому
что,
если не рассмотришь все хладнокровно,
а накричишь с первого раза, — запугаешь только его, да и признанья настоящего не добьешься:
а как с участием его расспросишь, как брат брата, — сам все выскажет и даже не просит о смягчении, и ожесточенья ни против кого нет, потому
что ясно видит,
что не я его наказываю,
а закон.
Как они делают, бог их ведает: кажется, и не очень мудреные вещи говорят,
а девица то и дело качается на стуле от смеха; статский же советник бог знает
что расскажет: или поведет речь о том,
что Россия очень пространное государство, или отпустит комплимент, который, конечно, выдуман не без остроумия, но от него ужасно пахнет книгою;
если же скажет что-нибудь смешное, то сам несравненно больше смеется,
чем та, которая его слушает.