Неточные совпадения
И вы, красотки молодые,
Которых позднею порой
Уносят дрожки удалые
По петербургской мостовой,
И вас покинул мой Евгений.
Отступник бурных наслаждений,
Онегин дома заперся,
Зевая,
за перо взялся,
Хотел писать — но труд упорный
Ему был тошен; ничего
Не вышло из пера его,
И не попал он в цех задорный
Людей, о коих не сужу,
Затем,
что к ним принадлежу.
— Зачем же так неблагосклонно
Вы отзываетесь о нем?
За то ль,
что мы неугомонно
Хлопочем, судим обо всем,
Что пылких душ неосторожность
Самолюбивую ничтожность
Иль оскорбляет, иль смешит,
Что ум, любя простор, теснит,
Что слишком часто разговоры
Принять мы рады
за дела,
Что глупость ветрена и зла,
Что важным
людям важны вздоры,
И
что посредственность одна
Нам по плечу и не странна?
«Мой секундант? — сказал Евгений, —
Вот он: мой друг, monsieur Guillot.
Я не предвижу возражений
На представление мое;
Хоть
человек он неизвестный,
Но уж, конечно, малый честный».
Зарецкий губу закусил.
Онегин Ленского спросил:
«
Что ж, начинать?» — «Начнем, пожалуй», —
Сказал Владимир. И пошли
За мельницу. Пока вдали
Зарецкий наш и честный малый
Вступили в важный договор,
Враги стоят, потупя взор.
Он верил,
что душа родная
Соединиться с ним должна,
Что, безотрадно изнывая,
Его вседневно ждет она;
Он верил,
что друзья готовы
За честь его приять оковы
И
что не дрогнет их рука
Разбить сосуд клеветника;
Что есть избранные судьбами,
Людей священные друзья;
Что их бессмертная семья
Неотразимыми лучами
Когда-нибудь нас озарит
И мир блаженством одарит.
А
что? Да так. Я усыпляю
Пустые, черные мечты;
Я только в скобках замечаю,
Что нет презренной клеветы,
На чердаке вралем рожденной
И светской чернью ободренной,
Что нет нелепицы такой,
Ни эпиграммы площадной,
Которой бы ваш друг с улыбкой,
В кругу порядочных
людей,
Без всякой злобы и затей,
Не повторил стократ ошибкой;
А впрочем, он
за вас горой:
Он вас так любит… как родной!
Он был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как бы то ни было,
человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались, а поступил как бы совершенно чужой,
за дрянь взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и увидел,
что Собакевич все еще стоял на крыльце и, как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.
— Нет, не повалю, — отвечал Собакевич, — покойник был меня покрепче, — и, вздохнувши, продолжал: — Нет, теперь не те
люди; вот хоть и моя жизнь,
что за жизнь? так как-то себе…
Иван Антонович как будто бы и не слыхал и углубился совершенно в бумаги, не отвечая ничего. Видно было вдруг,
что это был уже
человек благоразумных лет, не то
что молодой болтун и вертопляс. Иван Антонович, казалось, имел уже далеко
за сорок лет; волос на нем был черный, густой; вся середина лица выступала у него вперед и пошла в нос, — словом, это было то лицо, которое называют в общежитье кувшинным рылом.
Все было у них придумано и предусмотрено с необыкновенною осмотрительностию; шея, плечи были открыты именно настолько, насколько нужно, и никак не дальше; каждая обнажила свои владения до тех пор, пока чувствовала по собственному убеждению,
что они способны погубить
человека; остальное все было припрятано с необыкновенным вкусом: или какой-нибудь легонький галстучек из ленты, или шарф легче пирожного, известного под именем «поцелуя», эфирно обнимал шею, или выпущены были из-за плеч, из-под платья, маленькие зубчатые стенки из тонкого батиста, известные под именем «скромностей».
Так хорошо и верно видел он многие вещи, так метко и ловко очерчивал в немногих словах соседей помещиков, так видел ясно недостатки и ошибки всех, так хорошо знал историю разорившихся бар — и почему, и как, и отчего они разорились, так оригинально и метко умел передавать малейшие их привычки,
что они оба были совершенно обворожены его речами и готовы были признать его
за умнейшего
человека.
И трудолюбивая жизнь, удаленная от шума городов и тех обольщений, которые от праздности выдумал, позабывши труд,
человек, так сильно стала перед ним рисоваться,
что он уже почти позабыл всю неприятность своего положения и, может быть, готов был даже возблагодарить провиденье
за этот тяжелый <урок>, если только выпустят его и отдадут хотя часть.
Впрочем, говорят,
что и без того была у них ссора
за какую-то бабенку, свежую и крепкую, как ядреная репа, по выражению таможенных чиновников;
что были даже подкуплены
люди, чтобы под вечерок в темном переулке поизбить нашего героя; но
что оба чиновника были в дураках и бабенкой воспользовался какой-то штабс-капитан Шамшарев.
— Ведь это, точно, странно, — сказал Платонов, — отчего это у нас так,
что если не смотришь во все глаза
за простым
человеком, сделается и пьяницей и негодяем?
— Да
за что же ты бранишь меня? Виноват разве я,
что не играю? Продай мне душ одних, если уж ты такой
человек,
что дрожишь из-за этого вздору.
Засим это странное явление, этот съежившийся старичишка проводил его со двора, после
чего велел ворота тот же час запереть, потом обошел кладовые, с тем чтобы осмотреть, на своих ли местах сторожа, которые стояли на всех углах, колотя деревянными лопатками в пустой бочонок, наместо чугунной доски; после того заглянул в кухню, где под видом того чтобы попробовать, хорошо ли едят
люди, наелся препорядочно щей с кашею и, выбранивши всех до последнего
за воровство и дурное поведение, возвратился в свою комнату.
Что же
за человек такой, какого нрава, каких свойств и какого характера был помещик Андрей Иванович Тентетников?
— Помилуйте,
что ж
за приятный разговор?.. Ничтожный
человек, и больше ничего, — отвечал Чичиков.
Не загляни автор поглубже ему в душу, не шевельни на дне ее того,
что ускользает и прячется от света, не обнаружь сокровеннейших мыслей, которых никому другому не вверяет
человек, а покажи его таким, каким он показался всему городу, Манилову и другим
людям, и все были бы радешеньки и приняли бы его
за интересного
человека.
Странные
люди эти господа чиновники, а
за ними и все прочие звания: ведь очень хорошо знали,
что Ноздрев лгун,
что ему нельзя верить ни в одном слове, ни в самой безделице, а между тем именно прибегнули к нему.
— Да, конечно, мертвые, — сказал Собакевич, как бы одумавшись и припомнив,
что они в самом деле были уже мертвые, а потом прибавил: — Впрочем, и то сказать:
что из этих
людей, которые числятся теперь живущими?
Что это
за люди? Мухи, а не
люди.
— Все сделано, и сделано отлично.
Человек этот решительно понимает один
за всех.
За это я его поставлю выше всех: заведу особенное, высшее управление и поставлю его президентом. Вот
что он пишет…
— Стало быть, вы молитесь затем, чтобы угодить тому, которому молитесь, чтобы спасти свою душу, и это дает вам силы и заставляет вас подыматься рано с постели. Поверьте,
что если <бы> вы взялись
за должность свою таким образом, как бы в уверенности,
что служите тому, кому вы молитесь, у вас бы появилась деятельность, и вас никто из
людей не в силах <был бы> охладить.
— Позвольте мне вам заметить,
что это предубеждение. Я полагаю даже,
что курить трубку гораздо здоровее, нежели нюхать табак. В нашем полку был поручик, прекраснейший и образованнейший
человек, который не выпускал изо рта трубки не только
за столом, но даже, с позволения сказать, во всех прочих местах. И вот ему теперь уже сорок с лишком лет, но, благодаря Бога, до сих пор так здоров, как нельзя лучше.
Собакевич отвечал,
что Чичиков, по его мнению,
человек хороший, а
что крестьян он ему продал на выбор и народ во всех отношениях живой; но
что он не ручается
за то,
что случится вперед,
что если они попримрут во время трудностей переселения в дороге, то не его вина, и в том властен Бог, а горячек и разных смертоносных болезней есть на свете немало, и бывают примеры,
что вымирают-де целые деревни.
«Экой скверный барин! — думал про себя Селифан. — Я еще не видал такого барина. То есть плюнуть бы ему
за это! Ты лучше
человеку не дай есть, а коня ты должен накормить, потому
что конь любит овес. Это его продовольство:
что, примером, нам кошт, то для него овес, он его продовольство».
Он не участвовал в ночных оргиях с товарищами, которые, несмотря на строжайший присмотр, завели на стороне любовницу — одну на восемь
человек, — ни также в других шалостях, доходивших до кощунства и насмешек над самою религиею из-за того только,
что директор требовал частого хожденья в церковь и попался плохой священник.
— Послушайте, Афанасий Васильевич, скажите мне, я вас одного знаю
за честного
человека,
что у вас
за страсть защищать всякого рода мерзавцев?
Раздобаривая почасту с дворовыми
людьми, он, между прочим, от них разведал,
что барин ездил прежде довольно нередко к соседу генералу,
что у генерала барышня,
что барин было к барышне, да и барышня тоже к барину… но потом вдруг
за что-то не поладили и разошлись.
— А тебя как бы нарядить немцем да в капор! — сказал Петрушка, острясь над Селифаном и ухмыльнувшись. Но
что за рожа вышла из этой усмешки! И подобья не было на усмешку, а точно как бы
человек, доставши себе в нос насморк и силясь при насморке чихнуть, не чихнул, но так и остался в положенье
человека, собирающегося чихнуть.
— Иной раз, право, мне кажется,
что будто русский
человек — какой-то пропащий
человек. Нет силы воли, нет отваги на постоянство. Хочешь все сделать — и ничего не можешь. Все думаешь — с завтрашнего дни начнешь новую жизнь, с завтрашнего дни примешься
за все как следует, с завтрашнего дни сядешь на диету, — ничуть не бывало: к вечеру того же дни так объешься,
что только хлопаешь глазами и язык не ворочается, как сова, сидишь, глядя на всех, — право и эдак все.
Пьян ты,
что ли?» Селифан почувствовал свою оплошность, но так как русский
человек не любит сознаться перед другим,
что он виноват, то тут же вымолвил он, приосанясь: «А ты
что так расскакался? глаза-то свои в кабаке заложил,
что ли?» Вслед
за сим он принялся отсаживать назад бричку, чтобы высвободиться таким образом из чужой упряжи, но не тут-то было, все перепуталось.
— Ох, батюшка, осьмнадцать
человек! — сказала старуха, вздохнувши. — И умер такой всё славный народ, всё работники. После того, правда, народилось, да
что в них: всё такая мелюзга; а заседатель подъехал — подать, говорит, уплачивать с души. Народ мертвый, а плати, как
за живого. На прошлой неделе сгорел у меня кузнец, такой искусный кузнец и слесарное мастерство знал.
Заговорил о превратностях судьбы; уподобил жизнь свою судну посреди морей, гонимому отовсюду ветрами; упомянул о том,
что должен был переменить много мест и должностей,
что много потерпел
за правду,
что даже самая жизнь его была не раз в опасности со стороны врагов, и много еще рассказал он такого, из
чего Тентетников мог видеть,
что гость его был скорее практический
человек.
Генерал был такого рода
человек, которого хотя и водили
за нос (впрочем, без его ведома), но зато уже, если в голову ему западала какая-нибудь мысль, то она там была все равно
что железный гвоздь: ничем нельзя было ее оттуда вытеребить.
«Кто бы такой был этот Чичиков? — думал брат Василий. — Брат Платон на знакомства неразборчив и, верно, не узнал,
что он
за человек». И оглянул он Чичикова, насколько позволяло приличие, и увидел,
что он стоял, несколько наклонивши голову и сохранив приятное выраженье в лице.
В первую минуту разговора с ним не можешь не сказать: «Какой приятный и добрый
человек!» В следующую
за тем минуту ничего не скажешь, а в третью скажешь: «Черт знает
что такое!» — и отойдешь подальше; если ж не отойдешь, почувствуешь скуку смертельную.
Если ты над нею не приобретешь власти, то даже ее первый поцелуй не даст тебе права на второй; она с тобой накокетничается вдоволь, а года через два выйдет замуж
за урода, из покорности к маменьке, и станет себя уверять,
что она несчастна,
что она одного только
человека и любила, то есть тебя, но
что небо не хотело соединить ее с ним, потому
что на нем была солдатская шинель, хотя под этой толстой серой шинелью билось сердце страстное и благородное…
В Коби мы расстались с Максимом Максимычем; я поехал на почтовых, а он, по причине тяжелой поклажи, не мог
за мной следовать. Мы не надеялись никогда более встретиться, однако встретились, и, если хотите, я расскажу: это целая история… Сознайтесь, однако ж,
что Максим Максимыч
человек, достойный уважения?.. Если вы сознаетесь в этом, то я вполне буду вознагражден
за свой, может быть, слишком длинный рассказ.
— Послушайте, — сказал он с явным беспокойством, — вы, верно, забыли про их заговор?.. Я не умею зарядить пистолета, но в этом случае… Вы странный
человек! Скажите им,
что вы знаете их намерение, и они не посмеют…
Что за охота! подстрелят вас как птицу…
Я возвращался домой пустыми переулками станицы; месяц, полный и красный, как зарево пожара, начинал показываться из-за зубчатого горизонта домов; звезды спокойно сияли на темно-голубом своде, и мне стало смешно, когда я вспомнил,
что были некогда
люди премудрые, думавшие,
что светила небесные принимают участие в наших ничтожных спорах
за клочок земли или
за какие-нибудь вымышленные права!..
— У вас большой дар соображения. Княжна сказала,
что она уверена,
что этот молодой
человек в солдатской шинели разжалован в солдаты
за дуэль…
— Она
за этой дверью; только я сам нынче напрасно хотел ее видеть: сидит в углу, закутавшись в покрывало, не говорит и не смотрит: пуглива, как дикая серна. Я нанял нашу духанщицу: она знает по-татарски, будет ходить
за нею и приучит ее к мысли,
что она моя, потому
что она никому не будет принадлежать, кроме меня, — прибавил он, ударив кулаком по столу. Я и в этом согласился…
Что прикажете делать? Есть
люди, с которыми непременно должно соглашаться.
— Напротив, совсем напротив!.. Доктор, наконец я торжествую: вы меня не понимаете!.. Это меня, впрочем, огорчает, доктор, — продолжал я после минуты молчания, — я никогда сам не открываю моих тайн, а ужасно люблю, чтоб их отгадывали, потому
что таким образом я всегда могу при случае от них отпереться. Однако ж вы мне должны описать маменьку с дочкой.
Что они
за люди?
Однажды, наскучив бостоном и бросив карты под стол, мы засиделись у майора С*** очень долго; разговор, против обыкновения, был занимателен. Рассуждали о том,
что мусульманское поверье, будто судьба
человека написана на небесах, находит и между нами, христианами, многих поклонников; каждый рассказывал разные необыкновенные случаи pro [
за (лат.).] или contra. [против (лат.).]
— Здесь нечисто! Я встретил сегодня черноморского урядника; он мне знаком — был прошлого года в отряде; как я ему сказал, где мы остановились, а он мне: «Здесь, брат, нечисто,
люди недобрые!..» Да и в самом деле,
что это
за слепой! ходит везде один, и на базар,
за хлебом, и
за водой… уж видно, здесь к этому привыкли.
Что за оказия!.. но дурной каламбур не утешение для русского
человека, и я, для развлечения, вздумал записывать рассказ Максима Максимыча о Бэле, не воображая,
что он будет первым звеном длинной цепи повестей; видите, как иногда маловажный случай имеет жестокие последствия!..
Порой, вдруг находя себя где-нибудь в отдаленной и уединенной части города, в каком-нибудь жалком трактире, одного,
за столом, в размышлении, и едва помня, как он попал сюда, он вспоминал вдруг о Свидригайлове: ему вдруг слишком ясно и тревожно сознавалось,
что надо бы, как можно скорее, сговориться с этим
человеком и,
что возможно, порешить окончательно.
— Да
что ты
за человек? — крикнул в беспокойстве работник.
Я вас, во всяком случае,
за человека наиблагороднейшего почитаю-с, и даже с зачатками великодушия-с, хоть и не согласен с вами во всех убеждениях ваших, о
чем долгом считаю заявить наперед, прямо и с совершенною искренностию, ибо прежде всего не желаю обманывать.