Неточные совпадения
С ним можно не согласиться, но сбить его трудно. Свет, опыт, вся жизнь его не дали ему никакого содержания, и оттого он боится серьезного, как огня. Но тот же опыт, жизнь всегда в куче
людей, множество встреч и способность знакомиться со всеми образовывали ему какой-то очень приятный, мелкий умок, и не знающий его с первого раза даже положится на его совет, суждение, и потом уже, жестоко обманувшись, разглядит,
что это
за человек.
— Говоря о себе, не ставьте себя наряду со мной, кузина: я урод, я… я… не знаю,
что я такое, и никто этого не знает. Я больной, ненормальный
человек, и притом я отжил, испортил, исказил… или нет, не понял своей жизни. Но вы цельны, определенны, ваша судьба так ясна, и между тем я мучаюсь
за вас. Меня терзает,
что даром уходит жизнь, как река, текущая в пустыне… А то ли суждено вам природой? Посмотрите на себя…
— Можно ведь, бабушка, погибнуть и по чужой вине, — возражал Райский, желая проследить
за развитием ее житейских понятий, — есть между
людей вражда, страсти.
Чем виноват
человек, когда ему подставляют ногу, опутывают его интригой, крадут, убивают!.. Мало ли
что!
— Может ли быть, чтоб
человек так пропал, из-за других, потому
что захотели погубить?
Он смотрел мысленно и на себя, как это у него делалось невольно, само собой, без его ведома («и как делалось у всех, — думал он, — непременно, только эти все не наблюдают
за собой или не сознаются в этой, врожденной
человеку, черте: одни — только казаться, а другие и быть и казаться как можно лучше — одни, натуры мелкие — только наружно, то есть рисоваться, натуры глубокие, серьезные, искренние — и внутренно,
что в сущности и значит работать над собой, улучшаться»), и вдумывался, какая роль достается ему в этой встрече: таков ли он, каков должен быть, и каков именно должен он быть?
Он предоставил жене получать
за него жалованье в палате и содержать себя и двоих детей, как она знает, а сам из палаты прямо шел куда-нибудь обедать и оставался там до ночи или на ночь, и на другой день, как ни в
чем не бывало, шел в палату и скрипел пером, трезвый, до трех часов. И так проживал свою жизнь по
людям.
Потом неизменно скромный и вежливый Тит Никоныч, тоже во фраке, со взглядом обожания к бабушке, с улыбкой ко всем; священник, в шелковой рясе и с вышитым широким поясом, советники палаты, гарнизонный полковник, толстый, коротенький, с налившимся кровью лицом и глазами, так
что, глядя на него, делалось «
за человека страшно»; две-три барыни из города, несколько шепчущихся в углу молодых чиновников и несколько неподросших девиц, знакомых Марфеньки, робко смотрящих, крепко жмущих друг у друга красные, вспотевшие от робости руки и беспрестанно краснеющих.
— Лесничий! — повторил Райский, — какой лесничий?
Что он
за человек? молодой, образованный, замечательный!..
Мать его и бабушка уже ускакали в это время
за сто верст вперед. Они слегка и прежде всего порешили вопрос о приданом, потом перешли к участи детей, где и как им жить; служить ли молодому
человеку и зимой жить в городе, а летом в деревне — так настаивала Татьяна Марковна и ни
за что не соглашалась на предложение Марьи Егоровны — отпустить детей в Москву, в Петербург и даже
за границу.
Иногда он оглядывался вокруг себя, как будто спрашивая глазами у всех: «Где я и
что вы
за люди?»
«Не понимает, бедная, — роптал он, —
что казнить
за фантазию — это все равно
что казнить
человека за то,
что у него тень велика: зачем покрывает целое поле, растет выше здания!
Радостно трепетал он, вспоминая,
что не жизненные приманки, не малодушные страхи звали его к этой работе, а бескорыстное влечение искать и создавать красоту в себе самом. Дух манил его
за собой, в светлую, таинственную даль, как
человека и как художника, к идеалу чистой человеческой красоты.
«Хоть бы красоты ее пожалел… пожалела… пожалело… кто? зачем?
за что?» — думал он и невольно поддавался мистическому влечению верить каким-то таинственным, подготовляемым в человеческой судьбе минутам, сближениям, встречам, наводящим
человека на роковую идею, на мучительное чувство, на преступное желание, нужное зачем-то, для цели, неведомой до поры до времени самому
человеку, от которого только непреклонно требуется борьба.
— Нет, не камнем! — горячо возразила она. — Любовь налагает долг, буду твердить я, как жизнь налагает и другие долги: без них жизни нет. Вы стали бы сидеть с дряхлой, слепой матерью, водить ее, кормить —
за что? Ведь это невесело — но честный
человек считает это долгом, и даже любит его!
—
Что за дело до названия — выйдет
человек нужный, сильный…
Весь дом смотрел парадно, только Улита, в это утро глубже, нежели в другие дни, опускалась в свои холодники и подвалы и не успела надеть ничего,
что делало бы ее непохожею на вчерашнюю или завтрашнюю Улиту. Да повара почти с зарей надели свои белые колпаки и не покладывали рук, готовя завтрак, обед, ужин — и господам, и дворне, и приезжим
людям из-за Волги.
Угадывая законы явления, он думал,
что уничтожил и неведомую силу, давшую эти законы, только тем,
что отвергал ее,
за неимением приемов и свойств ума, чтобы уразуметь ее. Закрывал доступ в вечность и к бессмертию всем религиозным и философским упованиям, разрушая, младенческими химическими или физическими опытами, и вечность, и бессмертие, думая своей детской тросточкой, как рычагом, шевелить дальние миры и заставляя всю вселенную отвечать отрицательно на религиозные надежды и стремления «отживших»
людей.
Вглядевшись и вслушавшись во все,
что проповедь юного апостола выдавала
за новые правды, новое благо, новые откровения, она с удивлением увидела,
что все то,
что было в его проповеди доброго и верного, — не ново,
что оно взято из того же источника, откуда черпали и не новые
люди,
что семена всех этих новых идей, новой «цивилизации», которую он проповедовал так хвастливо и таинственно, заключены в старом учении.
Она слыхала несколько примеров увлечений, припомнила, какой суд изрекали
люди над падшими и как эти несчастные несли казнь почти публичных ударов. «
Чем я лучше их! — думала Вера. — А Марк уверял, и Райский тоже,
что за этим… „Рубиконом“ начинается другая, новая, лучшая жизнь! Да, новая, но какая „лучшая“!»
— Черт знает,
что за нелепость! — рычал Марк, — выдумали
люди себе кандалы… лезут в мученики…
Он прав, во всем прав:
за что же эта немая и глухая разлука? Она не может обвинить его в своем «падении», как «отжившие
люди» называют это… Нет! А теперь он пошел на жертвы до самоотвержения, бросает свои дела, соглашается… венчаться!
За что же этот нож, лаконическая записка, вместо дружеского письма, посредник — вместо самой себя?
—
Что ты затеваешь? Боже тебя сохрани! Лучше не трогай! Ты станешь доказывать,
что это неправда, и, пожалуй, докажешь. Оно и не мудрено, стоит только справиться, где был Иван Иванович накануне рожденья Марфеньки. Если он был
за Волгой, у себя, тогда
люди спросят, где же правда!.. с кем она в роще была? Тебя Крицкая видела на горе одного, а Вера была…
Неточные совпадения
И вы, красотки молодые, // Которых позднею порой // Уносят дрожки удалые // По петербургской мостовой, // И вас покинул мой Евгений. // Отступник бурных наслаждений, // Онегин дома заперся, // Зевая,
за перо взялся, // Хотел писать — но труд упорный // Ему был тошен; ничего // Не вышло из пера его, // И не попал он в цех задорный //
Людей, о коих не сужу, // Затем,
что к ним принадлежу.
— Зачем же так неблагосклонно // Вы отзываетесь о нем? //
За то ль,
что мы неугомонно // Хлопочем, судим обо всем, //
Что пылких душ неосторожность // Самолюбивую ничтожность // Иль оскорбляет, иль смешит, //
Что ум, любя простор, теснит, //
Что слишком часто разговоры // Принять мы рады
за дела, //
Что глупость ветрена и зла, //
Что важным
людям важны вздоры, // И
что посредственность одна // Нам по плечу и не странна?
«Мой секундант? — сказал Евгений, — // Вот он: мой друг, monsieur Guillot. // Я не предвижу возражений // На представление мое; // Хоть
человек он неизвестный, // Но уж, конечно, малый честный». // Зарецкий губу закусил. // Онегин Ленского спросил: // «
Что ж, начинать?» — «Начнем, пожалуй», — // Сказал Владимир. И пошли //
За мельницу. Пока вдали // Зарецкий наш и честный малый // Вступили в важный договор, // Враги стоят, потупя взор.
Он верил,
что душа родная // Соединиться с ним должна, //
Что, безотрадно изнывая, // Его вседневно ждет она; // Он верил,
что друзья готовы //
За честь его приять оковы // И
что не дрогнет их рука // Разбить сосуд клеветника; //
Что есть избранные судьбами, //
Людей священные друзья; //
Что их бессмертная семья // Неотразимыми лучами // Когда-нибудь нас озарит // И мир блаженством одарит.
А
что? Да так. Я усыпляю // Пустые, черные мечты; // Я только в скобках замечаю, //
Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной // И светской чернью ободренной, //
Что нет нелепицы такой, // Ни эпиграммы площадной, // Которой бы ваш друг с улыбкой, // В кругу порядочных
людей, // Без всякой злобы и затей, // Не повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он
за вас горой: // Он вас так любит… как родной!