Неточные совпадения
Не прошло полугода со дня смерти жены, как он уже посватался к дочери знакомого ему по делам уральского казака-старообрядца. Отец невесты, несмотря на то,
что Игнат был и на Урале известен как «шалый»
человек, выдал
за него дочь. Ее звали Наталья. Высокая, стройная, с огромными голубыми глазами и длинной темно-русой косой, она была достойной парой красавцу Игнату; а он гордился своей женой и любил ее любовью здорового самца, но вскоре начал задумчиво и зорко присматриваться к ней.
Голова у него была похожа на яйцо и уродливо велика. Высокий лоб, изрезанный морщинами, сливался с лысиной, и казалось,
что у этого
человека два лица — одно проницательное и умное, с длинным хрящеватым носом, всем видимое, а над ним — другое, без глаз, с одними только морщинами, но
за ними Маякин как бы прятал и глаза и губы, — прятал до времени, а когда оно наступит, Маякин посмотрит на мир иными глазами, улыбнется иной улыбкой.
На всем вокруг лежит отпечаток медлительности; всё — и природа и
люди — живет неуклюже, лениво, — но кажется,
что за ленью притаилась огромная сила, — сила необоримая, но еще лишенная сознания, не создавшая себе ясных желаний и целей…
Ежов нравился Фоме больше,
чем Смолин, но со Смолиным Фома жил дружнее. Он удивлялся способностям и живости маленького
человека, видел,
что Ежов умнее его, завидовал ему и обижался на него
за это и в то же время жалел его снисходительной жалостью сытого к голодному. Может быть, именно эта жалость больше всего другого мешала ему отдать предпочтение живому мальчику перед скучным, рыжим Смолиным. Ежов, любя посмеяться над сытыми товарищами, часто говорил им...
— А
что ты сам
за себя отвечаешь — это хорошо. Там господь знает,
что выйдет из тебя, а пока… ничего! Дело не малое, ежели
человек за свои поступки сам платить хочет, своей шкурой… Другой бы, на твоем месте, сослался на товарищей, а ты говоришь — я сам… Так и надо, Фома!.. Ты в грехе, ты и в ответе…
Что, — Чумаков-то… не того… не ударил тебя? — с расстановкой спросил Игнат сына.
Его жест смутил Фому, он поднялся из-за стола и, отойдя к перилам, стал смотреть на палубу баржи, покрытую бойко работавшей толпой
людей. Шум опьянял его, и то смутное,
что бродило в его душе, определилось в могучее желание самому работать, иметь сказочную силу, огромные плечи и сразу положить на них сотню мешков ржи, чтоб все удивились ему…
Ему стало обидно и грустно от сознания,
что он не умеет говорить так легко и много, как все эти
люди, и тут он вспомнил,
что Люба Маякина уже не раз смеялась над ним
за это.
— Да-а, — задумчиво заговорила девушка, — с каждым днем я все больше убеждаюсь,
что жить — трудно…
Что мне делать? Замуж идти?
За кого?
За купчишку, который будет всю жизнь
людей грабить, пить, в карты играть? Не хочу! Я хочу быть личностью… я — личность, потому
что уже понимаю, как скверно устроена жизнь. Учиться? Разве отец пустит… Бежать? Не хватает храбрости…
Что же мне делать?
— Ах, не делайте этого! Пожалейте себя… Вы такой… славный!.. Есть в вас что-то особенное, —
что? Не знаю! Но это чувствуется… И мне кажется, вам будет ужасно трудно жить… Я уверена,
что вы не пойдете обычным путем
людей вашего круга… нет! Вам не может быть приятна жизнь, целиком посвященная погоне
за рублем… о, нет! Я знаю, — вам хочется чего-то иного… да?
Теперь в вагоне едут… депеши рассылают… а то вон, слышь, так выдумали,
что в конторе у себя говорит
человек, и
за пять верст его слышно… тут уж не без дьяволова ума!..
Сидит
человек… не двигается… и грешит оттого,
что скучно ему, делать нечего: машина
за него делает все…
Стало тихо.
За окном на крыше дома что-то негромко трещало; шум колес и глухой говор
людей несся снизу, с улицы. Самовар на столе пел унылую песню. Щуров пристально смотрел в стакан с чаем, поглаживал бороду, и слышно было,
что в груди у него хрипит…
Фома с усмешкой следил
за ним и был доволен,
что этот изломанный
человек скучает, и тем,
что Саша обидела его. Он ласково поглядывал на свою подругу, — нравилось ему,
что она говорит со всеми резко и держится гордо, как настоящая барыня.
Вместе с
людьми на плоту из груди его как бы уплывало все тяжелое и темное,
чем он наполнил ее
за это время.
— Да так… Ровно ты от двух отцов родился… Знаешь ты,
что я заметила
за людьми?
— Я-то? — Саша подумала и сказала, махнув рукой: — Может, и не жадная —
что в том? Я ведь еще не совсем… низкая, не такая,
что по улицам ходят… А обижаться — на кого? Пускай говорят,
что хотят…
Люди же скажут, а мне людская святость хорошо известна! Выбрали бы меня в судьи — только мертвого оправдала бы!.. — И, засмеявшись нехорошим смехом, Саша сказала: — Ну, будет пустяки говорить… садись
за стол!..
Следя
за ним и сравнивая его речи, Фома видел,
что и Ежов такой же слабый и заплутавшийся
человек, как он сам. Но речи Ежова обогащали язык Фомы, и порой он с радостью замечал
за собой, как ловко и сильно высказана им та или другая мысль.
Глядя в зеркало на свое взволнованное лицо, на котором крупные и сочные губы казались еще краснее от бледности щек, осматривая свой пышный бюст, плотно обтянутый шелком, она почувствовала себя красивой и достойной внимания любого мужчины, кто бы он ни был. Зеленые камни, сверкавшие в ее ушах, оскорбляли ее, как лишнее, и к тому же ей показалось,
что их игра ложится ей на щеки тонкой желтоватой тенью. Она вынула из ушей изумруды, заменив их маленькими рубинами, думая о Смолине —
что это
за человек?
— Всё — не по душе… Дела… труды…
люди… Ежели, скажем, я вижу,
что все — обман… Не дело, а так себе — затычка… Пустоту души затыкаем… Одни работают, другие только командуют и потеют… А получают
за это больше… Это зачем же так? а?
— Зубов! — кричал Фома. — Сколько ты
людей по миру пустил? Снится ли тебе Иван Петров Мякинников,
что удавился из-за тебя? Правда ли,
что каждую обедню ты из церковной кружки десять целковых крадешь?
Напрасно страх тебя берет, // Вслух, громко говорим, никто не разберет. // Я сам, как схватятся о камерах, присяжных, // О Бейроне, ну о матерьях важных, // Частенько слушаю, не разжимая губ; // Мне не под силу, брат, и чувствую, что глуп. // Ах! Alexandre! у нас тебя недоставало; // Послушай, миленький, потешь меня хоть мало; // Поедем-ка сейчас; мы, благо, на ходу; // С какими я тебя сведу // Людьми!!!.. уж на меня нисколько не похожи, //
Что за люди, mon cher! Сок умной молодежи!
Неточные совпадения
И вы, красотки молодые, // Которых позднею порой // Уносят дрожки удалые // По петербургской мостовой, // И вас покинул мой Евгений. // Отступник бурных наслаждений, // Онегин дома заперся, // Зевая,
за перо взялся, // Хотел писать — но труд упорный // Ему был тошен; ничего // Не вышло из пера его, // И не попал он в цех задорный //
Людей, о коих не сужу, // Затем,
что к ним принадлежу.
— Зачем же так неблагосклонно // Вы отзываетесь о нем? //
За то ль,
что мы неугомонно // Хлопочем, судим обо всем, //
Что пылких душ неосторожность // Самолюбивую ничтожность // Иль оскорбляет, иль смешит, //
Что ум, любя простор, теснит, //
Что слишком часто разговоры // Принять мы рады
за дела, //
Что глупость ветрена и зла, //
Что важным
людям важны вздоры, // И
что посредственность одна // Нам по плечу и не странна?
«Мой секундант? — сказал Евгений, — // Вот он: мой друг, monsieur Guillot. // Я не предвижу возражений // На представление мое; // Хоть
человек он неизвестный, // Но уж, конечно, малый честный». // Зарецкий губу закусил. // Онегин Ленского спросил: // «
Что ж, начинать?» — «Начнем, пожалуй», — // Сказал Владимир. И пошли //
За мельницу. Пока вдали // Зарецкий наш и честный малый // Вступили в важный договор, // Враги стоят, потупя взор.
Он верил,
что душа родная // Соединиться с ним должна, //
Что, безотрадно изнывая, // Его вседневно ждет она; // Он верил,
что друзья готовы //
За честь его приять оковы // И
что не дрогнет их рука // Разбить сосуд клеветника; //
Что есть избранные судьбами, //
Людей священные друзья; //
Что их бессмертная семья // Неотразимыми лучами // Когда-нибудь нас озарит // И мир блаженством одарит.
А
что? Да так. Я усыпляю // Пустые, черные мечты; // Я только в скобках замечаю, //
Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной // И светской чернью ободренной, //
Что нет нелепицы такой, // Ни эпиграммы площадной, // Которой бы ваш друг с улыбкой, // В кругу порядочных
людей, // Без всякой злобы и затей, // Не повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он
за вас горой: // Он вас так любит… как родной!