Неточные совпадения
Я, конечно, знал,
что люди вообще плохо говорят друг о друге
за глаза, но эти говорили обо всех особенно возмутительно, как будто они были кем-то признаны
за самых лучших
людей и назначены в судьи миру. Многим завидуя, они никогда никого не хвалили и о каждом
человеке знали что-нибудь скверное.
Снежные
люди молча мелькают мимо двери магазина, — кажется,
что они кого-то хоронят, провожают на кладбище, но опоздали к выносу и торопятся догнать гроб. Трясутся лошади, с трудом одолевая сугробы. На колокольне церкви
за магазином каждый день уныло звонят — Великий пост; удары колокола бьют по голове, как подушкой: не больно, а глупеешь и глохнешь от этого.
Я тотчас сообразил: вот — руку отрезали
за то,
что человек играл в карты. А
что сделают со мной перед тем, как уморить меня?
Что-то ударило о землю сзади меня раз и два, потом близко упал кусок кирпича, — это было страшно, но я тотчас догадался,
что швыряют из-за ограды Валёк и его компания — хотят испугать меня. Но от близости
людей мне стало лучше.
И вообще — очень много обидного в жизни, вот хотя бы эти
люди за оградой, — ведь они хорошо знают,
что мне боязно одному на кладбище, а хотят напугать еще больше. Зачем?
В белом тумане — он быстро редел — метались, сшибая друг друга с ног, простоволосые бабы, встрепанные мужики с круглыми рыбьими глазами, все тащили куда-то узлы, мешки, сундуки, спотыкаясь и падая, призывая бога, Николу Угодника, били друг друга; это было очень страшно, но в то же время интересно; я бегал
за людьми и все смотрел —
что они делают?
Первый раз я видел ночную тревогу и как-то сразу понял,
что люди делали ее по ошибке: пароход шел, не замедляя движения,
за правым бортом, очень близко горели костры косарей, ночь была светлая, высоко стояла полная луна.
И как-то вдруг слышишь,
что уже весь лес,
за минуту важно задумчивый, налился сотнями птичьих голосов, наполнен хлопотами живых существ, чистейших на земле, — по образу их
человек, отец красоты земной, создал в утешение себе эльфов, херувимов, серафимов и весь ангельский чин.
Чем бы я доказал? Ермохин с криком вытащил меня на двор, Сидоров шел
за нами и тоже что-то кричал, из окон высунулись головы разных
людей; спокойно покуривая, смотрела мать Королевы Марго. Я понял,
что пропал в глазах моей дамы, и — ошалел.
Бывало — стоит он перед капитаном или машинистом, заложив
за спину свои длинные обезьяньи руки, и молча слушает, как его ругают
за лень или
за то,
что он беспечно обыграл
человека в карты, стоит — и видно,
что ругань на него не действует, угрозы ссадить с парохода на первой пристани не пугают его.
Перед тем как Яков пошел на вахту, я спросил его,
что это
за человек. Он ответил, усмехаясь...
И —
что же
за человек Яков Шумов?
Все они казались мне бедными, голодными, и было странно видеть,
что эти
люди платят по три рубля с полтиной
за псалтирь — книгу, которую они покупали чаще других.
Когда я принес большой медный чайник кипятку, в лавке оказались гости: старичок Лукиан, весело улыбавшийся, а
за дверью, в темном уголке, сидел новый
человек, одетый в теплое пальто и высокие валяные сапоги, подпоясанный зеленым кушаком, в шапке, неловко надвинутой на брови. Лицо у него было неприметное, он казался тихим, скромным, был похож на приказчика, который только
что потерял место и очень удручен этим.
Освободись,
человек, ото всего,
за что люди бьют и режут друг друга, — от злата, сребра и всякого имущества, оно же есть тлен и пакость!
Все эти речи, освещая предо мною жизнь, открывали
за нею какую-то унылую пустоту, и в этой пустоте, точно соринки в воде пруда при ветре, бестолково и раздраженно плавают
люди, те самые, которые говорят,
что такая толкотня бессмысленна и обижает их.
— Хорошо в тебе то,
что ты всем
людям родня, — вот
что хорошо! И не то
что бить тебя, а и обругать — трудно, когда и есть
за что!
Я вспомнил магазин обуви, церковного сторожа, мне подумалось: выдаст меня этот
человек! Но трудно было отказать, и я дал ему икону, но стащить псалтирь, стоивший несколько рублей, не решился, это казалось мне крупным преступлением.
Что поделаешь? В морали всегда скрыта арифметика; святая наивность «Уложения о наказаниях уголовных» очень ясно выдает эту маленькую тайну,
за которой прячется великая ложь собственности.
Когда я услышал, как мой приказчик внушает этому жалкому
человеку научить меня украсть псалтырь, — я испугался. Было ясно,
что мой приказчик знает, как я добр
за его счет, и
что приказчик соседа рассказал ему про икону.
Рабочие Шишлина, семь
человек, относились к нему просто, не чувствуя в нем хозяина, а
за глаза называли его теленком. Являясь на работу и видя,
что они ленятся, он брал соколок, лопату и артистически принимался
за дело сам, ласково покрикивая...
Заметно было,
что у него два порядка мыслей: днем,
за работой, на
людях, его бойкие, простые мысли деловиты и более понятны,
чем те, которые являются у него во время отдыха, по вечерам, когда он идет со мною в город, к своей куме, торговке оладьями, и ночами, когда ему не спится.
Я был уверен,
что его арестуют
за выпитую водку. Из города бежали
люди, приехал на дрожках строгий квартальный, спустился в яму и, приподняв пальто самоубийцы, заглянул ему в лицо.
Присматриваюсь —
что за милый
человек!
Каждую весну ледоход срезает баржи, десятки мелких судов, —
люди поохают и строят новые суда, а ледоход снова ломает их.
Что за нелепая толчея на одном и том же месте!
Я не мог не ходить по этой улице — это был самый краткий путь. Но я стал вставать раньше, чтобы не встречаться с этим
человеком, и все-таки через несколько дней увидел его — он сидел на крыльце и гладил дымчатую кошку, лежавшую на коленях у него, а когда я подошел к нему шага на три, он, вскочив, схватил кошку
за ноги и с размаху ударил ее головой о тумбу, так
что на меня брызнуло теплым, — ударил, бросил кошку под ноги мне и встал в калитку, спрашивая...
Неточные совпадения
И вы, красотки молодые, // Которых позднею порой // Уносят дрожки удалые // По петербургской мостовой, // И вас покинул мой Евгений. // Отступник бурных наслаждений, // Онегин дома заперся, // Зевая,
за перо взялся, // Хотел писать — но труд упорный // Ему был тошен; ничего // Не вышло из пера его, // И не попал он в цех задорный //
Людей, о коих не сужу, // Затем,
что к ним принадлежу.
— Зачем же так неблагосклонно // Вы отзываетесь о нем? //
За то ль,
что мы неугомонно // Хлопочем, судим обо всем, //
Что пылких душ неосторожность // Самолюбивую ничтожность // Иль оскорбляет, иль смешит, //
Что ум, любя простор, теснит, //
Что слишком часто разговоры // Принять мы рады
за дела, //
Что глупость ветрена и зла, //
Что важным
людям важны вздоры, // И
что посредственность одна // Нам по плечу и не странна?
«Мой секундант? — сказал Евгений, — // Вот он: мой друг, monsieur Guillot. // Я не предвижу возражений // На представление мое; // Хоть
человек он неизвестный, // Но уж, конечно, малый честный». // Зарецкий губу закусил. // Онегин Ленского спросил: // «
Что ж, начинать?» — «Начнем, пожалуй», — // Сказал Владимир. И пошли //
За мельницу. Пока вдали // Зарецкий наш и честный малый // Вступили в важный договор, // Враги стоят, потупя взор.
Он верил,
что душа родная // Соединиться с ним должна, //
Что, безотрадно изнывая, // Его вседневно ждет она; // Он верил,
что друзья готовы //
За честь его приять оковы // И
что не дрогнет их рука // Разбить сосуд клеветника; //
Что есть избранные судьбами, //
Людей священные друзья; //
Что их бессмертная семья // Неотразимыми лучами // Когда-нибудь нас озарит // И мир блаженством одарит.
А
что? Да так. Я усыпляю // Пустые, черные мечты; // Я только в скобках замечаю, //
Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной // И светской чернью ободренной, //
Что нет нелепицы такой, // Ни эпиграммы площадной, // Которой бы ваш друг с улыбкой, // В кругу порядочных
людей, // Без всякой злобы и затей, // Не повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он
за вас горой: // Он вас так любит… как родной!