Неточные совпадения
Говоря это, старик маскировался: не того он боялся, а просто ему жаль было платить немцу много денег, и вместе с тем он ожидал,
что если Еспер Иваныч догадается об том, так, пожалуй, сам вызовется платить
за Павла; а Вихров и от него, как от Александры Григорьевны, ничего не хотел принять: странное смешение скупости и гордости представлял собою этот
человек!
— Ты сам меня как-то спрашивал, — продолжал Имплев, — отчего это, когда вот помещики и чиновники съедутся, сейчас же в карты сядут играть?.. Прямо от неучения! Им не об
чем между собой говорить; и
чем необразованней общество, тем склонней оно ко всем этим играм в кости, в карты; все восточные народы, которые еще необразованнее нас, очень любят все это, и у них, например,
за величайшее блаженство считается их кейф, то есть, когда
человек ничего уж и не думает даже.
Плавин (это решительно был какой-то всемогущий
человек) шепнул Павлу,
что можно будет пробраться на сцену; и потому он шел бы
за ним, не зевая.
— Для
чего это какие-то дураки выйдут, болтают между собою разный вздор, а другие дураки еще деньги им
за то платят?.. — говорил он, в самом деле решительно не могший во всю жизнь свою понять — для
чего это
люди выдумали театр и в
чем тут находят удовольствие себе!
— А тем,
что какую-то дугу согнутую играл, а не
человека!.. Вот пан Прудиус, — продолжал Николай Силыч, показывая на Павла, — тот
за дело схватился,
за психею взялся, и вышло у него хорошо; видно,
что изнутри все шло!
—
Что ж вам
за дело до
людей!.. — воскликнул он сколь возможно более убедительным тоном. — Ну и пусть себе судят, как хотят! — А
что, Мари, скажите, знает эту грустную вашу повесть? — прибавил он: ему давно уже хотелось поговорить о своем сокровище Мари.
Этот отличный
человек так ухаживал
за Павлом не столько, кажется, из усердия к нему, сколько из того,
что всякое дело,
за которое он принимался, привык делать отлично!..
— Как кто? Этакого слабого
человека целую неделю поймя поили, а потом стали дразнить. Господин Постен в глазах при нем почесть
что в губы поцеловал Клеопатру Петровну… его и взорвало; он и кинулся с ножом, а тут набрали какой-то сволочи чиновничишков, связали его и стали пужать,
что в острог его посадят;
за неволю дал вексель, чтобы откупиться только… Так разве благородные господа делают?
— Садитесь, пожалуйста! — сказал Салов, любезно усаживая Вихрова на диван и даже подкладывая ему
за спину вышитую подушку. Сам он тоже развалился на другом конце дивана; из его позы видно было,
что он любил и умел понежиться и посибаритничать. [Посибаритничать — жить в праздности и роскоши. От названия древнегреческого города Сибарис, о жителях которого ходила молва как о
людях изнеженных.]
Словом, он знал их больше по отношению к барям, как полковник о них натолковал ему; но тут он начал понимать,
что это были тоже
люди, имеющие свои собственные желания, чувствования, наконец, права. Мужик Иван Алексеев, например, по одной благородной наружности своей и по складу умной речи, был, конечно, лучше половины бар, а между тем полковник разругал его и дураком, и мошенником —
за то,
что тот не очень глубоко вбил стожар и сметанный около этого стожара стог свернулся набок.
Главным образом, Павла беспокоила мысль —
чем же, наконец, эти
люди за свои труды в пользу господ,
за свое раболепство перед ними, вознаграждены: одеты они были почти в рубища, но накормлены ли они, по крайней мере, досыта — в
чем ни один порядочный
человек собаке своей не отказывает?
— А вы думаете, это безделица! — воскликнул Павел. — Скажите, пожалуйста,
что бывает последствием, если женщина так называемого дворянского круга из-за мужа, положим, величайшего негодяя, полюбит явно другого
человека, гораздо более достойного, —
что, ей простят это, не станут ее презирать
за то?
— Пожалуй,
что и так!.. — произнес он. — Но по крайней мере скажи мне,
что он
за человек.
Людям остающимся всегда тяжелее нравственно —
чем людям уезжающим. Павел с каким-то тупым вниманием смотрел на все сборы; он подошел к тарантасу, когда Клеопатра Петровна, со своим окончательно уже могильным выражением в лице, села в него; Павел поправил
за ней подушку и спросил, покойно ли ей.
— Ничего не вы,
что за вы? Семидесяти лет
человек помер, не Енохом [Енох — по библейской легенде, один из патриархов,
за праведность взятый живым на небо.] же бессмертным ему быть, пора и честь знать!
— Хорошо, я тебе буду отдавать, — сказал Павел, слышавший еще и прежде,
что Макар Григорьев в этом отношении считался высокочестным
человеком и даже благодетелем, батькой мужицким слыл, и только на словах уж очень он бранчив был и на руку дерзок; иной раз другого мужичка, ни
за что ни про
что, возьмет да и прибьет.
Этого маленького разговора совершенно было достаточно, чтобы все ревнивое внимание Клеопатры Петровны с этой минуты устремилось на маленький уездный город, и для этой цели она даже завела шпионку, старуху-сыромасленицу, которая, по ее приказаниям, почти каждую неделю шлялась из Перцова в Воздвиженское, расспрашивала стороной всех
людей,
что там делается, и доносила все Клеопатре Петровне,
за что и получала от нее масла и денег.
Десять мешков я сейчас отдам
за это монастырю; коли, говорю, своих не найду, так прихожане
за меня сложатся; а сделал это потому,
что не вытерпел, вина захотелось!» — «Отчего ж, говорит, ты не пришел и не сказал мне: я бы тебе дал немного, потому — знаю,
что болезнь этакая с
человеком бывает!..» — «Не посмел, говорю, ваше преподобие!» Однакоже он написал владыке собственноручное письмо, товарищи они были по академии.
— Нехорошо-то очень, пожалуй, и не сделается! — возразил ей почти со вздохом доктор. — Но тут вот какая беда может быть: если вы останетесь в настоящем положении, то эти нервные припадки, конечно, по временам будут смягчаться, ожесточаться, но все-таки ничего, —
люди от этого не умирают; но сохрани же вас бог, если вам будет угрожать необходимость сделаться матерью, то я тогда не отвечаю ни
за что.
— И не говори уж лучше! — сказала Мари взволнованным голосом. —
Человек только
что вышел на свою дорогу и хочет говорить — вдруг его преследуют
за это; и, наконец,
что же ты такое сказал? Я не дальше, как вчера, нарочно внимательно перечла оба твои сочинения, и в них, кроме правды, вопиющей и неотразимой правды — ничего нет!
Когда я приехал туда и по службе сошелся с разными
людьми, то мне стыдно стало
за самого себя и
за свои понятия: я бросил всякие удовольствия и все время пребывания моего в Париже читал, учился, и теперь, по крайней мере, могу сказать,
что я
человек, а не этот вот мундир.
— Ну, где ж, — произнес Виссарион Захаревский, — и негодяев наказывают… Конечно, это странно,
что человека за то,
что он написал что-то такое, ссылают! Ну, обяжи его подпиской, чтобы он вперед не писал ничего подобного.
—
За что ты этого
человека бранишь всегда? — спросил он.
Вихров указал ему рукою на стул. Стряпчий сел и стал осматривать Павла своими косыми глазами, желая как бы изучить,
что он
за человек.
—
Что мы — осьмиголовые,
что ли,
что в чужое-то дело нам путаться: бог с ним… Мы найдем и неподсудимых, слободных
людей идти
за нас! Прежде точно,
что уговор промеж нас был,
что он поступит
за наше семейство в рекруты; а тут, как мы услыхали,
что у него дело это затеялось, так сейчас его и оставили.
— Но
за что же?..
За что? — произнес исправник вкрадчивым уже тоном. — Irren ist menschlich! [
Людям свойственно заблуждаться! (нем.).] — прибавил он даже по-немецки.
— Видите,
что делают!» Прапорщик тоже кричит им: «Пали!» Как шарахнули они в толпу-то, так
человек двадцать сразу и повалились; но все-таки они кинулись на солдат, думали народом их смять, а те из-за задней ширинги — трах опять, и в штыки, знаете, пошли на них; те побежали!..
— Тем,
что ни с которой стороны к той горе подойти нельзя, а можно только водою подъехать, а в ней пещера есть. Водой сейчас подъехали к этой пещере, лодку втащили
за собой, — и никто не догадается,
что тут
люди есть.
— Я тут, братец, рассуждаю таким образом, — продолжал он, — я —
человек не блестящий, не богач, а потому Юлии Ардальоновне идти
за меня из-за каких-нибудь целей не для
чего — и если идет она, так чисто по душевному своему расположению.
— Ну,
что ж, зато вы выходите
за отличнейшего
человека, — сказал ей негромко Вихров.
Через неделю, когда доктор очень уж стал опасаться
за жизнь больного, она расспросила
людей, кто у Павла Михайлыча ближайшие родственники, — и когда ей сказали,
что у него всего только и есть сестра — генеральша Эйсмонд, а Симонов, всегда обыкновенно отвозивший письма на почту, сказал ей адрес Марьи Николаевны, Катишь не преминула сейчас же написать ей письмо и изложила его весьма ловко.
Он, кажется, все это сам уж очень хорошо знал и только не хотел расспросами еще более растравлять своих душевных ран; ходившей
за ним безусыпно Катишь он ласково по временам улыбался, пожимал у нее иногда руку; но как она сделает для него,
что нужно, он сейчас и попросит ее не беспокоиться и уходить: ему вообще, кажется, тяжело было видеть
людей.
— Ха-ха-ха! — захохотала Юлия. — Хороша разработка может быть между чиновниками!.. Нет уж, madame Эйсмонд, позвольте вам сказать: у меня у самой отец был чиновник и два брата теперь чиновниками — и я знаю,
что это
за господа, и вот вышла
за моего мужа, потому
что он хоть и служит, но он не чиновник, а
человек!
— Прежде, когда вот он только
что вступал еще в литературу, — продолжала Мари, указывая глазами на Вихрова, — когда заниматься ею было не только
что не очень выгодно, но даже не совсем безопасно, — тогда действительно являлись в литературе
люди, которые имели истинное к ней призвание и которым было
что сказать; но теперь, когда это дело начинает становиться почти спекуляцией,
за него, конечно, взялось много господ неблаговидного свойства.
— Вот как! — произнес герой мой, и (здесь я не могу скрыть) в душе его пошевелилось невольное чувство зависти к прежнему своему сверстнику. «
За что же,
за что воздают почести этому
человеку?» — думал он сам с собой.
— Делать
за границей многое можно, — отвечала ему с усмешкой Юлия Ардальоновна, — я поселюсь, вероятно, в Лондоне или Швейцарии, потому
что там все-таки посвободней
человеку дышится.
— Ей-богу, затрудняюсь, как вам ответить. Может быть,
за послабление, а вместе с тем и
за строгость. Знаете
что, — продолжал он уже серьезнее, — можно иметь какую угодно систему — самую строгую, тираническую, потом самую гуманную, широкую, — всегда найдутся
люди весьма честные, которые часто из своих убеждений будут выполнять ту или другую; но когда вам сегодня говорят: «Крути!», завтра: «Послабляй!», послезавтра опять: «Крути!»…
— Об общине я равнодушно слышать не могу, — заговорил он прерывающимся от волнения голосом и, видимо, употребляя над собой все усилия, чтобы не сказать чего-нибудь резкого, — эту общину выдумали в Петербурге и навязали ее народу; он ее не любит, тяготится ею, потому
что, очень естественно, всякий
человек желает иметь прочную собственность и отвечать только
за себя!
Замин между тем, сильно подпивший, сцепился с Абреевым, который, по своему обыкновению, очень деликатно осмелился заступиться
за дворянство, говоря,
что эти
люди служили престолу и отечеству.