Неточные совпадения
Но
что это
за люди такие — генеральская чета, блаженствующая и преуспевающая в счастливом браке, этот юноша, назначенный для выделки Мишиной головы настолько, чтоб мальчик мог вступить в какую-нибудь военную школу?
Животное полагает,
что все его дело — жить, а
человек жизнь принимает только
за возможность что-нибудь делать.
В длинной и довольно нескладной речи (
что служит к большой чести Негрова, ибо в этой нескладности отразилось что-то вроде того,
что у
людей называется совестью) он изъявил ему свое благоволение
за его службу и намерение наградить его примерным образом.
Камердинер был
человек умный и сметливый, и хотя его очень поразила нежданная милость господина, но в два мига он расчел все шансы pro и contra [
за и против (лат.).] и попросил у него поцеловать ручку
за милость и неоставление: нареченный жених понял, в
чем дело; однако ж, думал он, не совсем же в немилость посылают Авдотью Емельяновну, коли
за меня отдают: я
человек близкий, да и баринов нрав знаю; да и жену иметь такую красивую недурно.
Я полагаю,
что ее поступок сам в себе был величайшею необдуманностью, — по крайней мере, равною необдуманности выйти замуж
за человека, о котором она только и знала,
что он мужчина и генерал.
Когда ей миновало шестнадцать лет, Негров смотрел на всякого неженатого
человека как на годного жениха для нее; заседатель ли приезжал с бумагой из города, доходил ли слух о каком-нибудь мелкопоместном соседе, Алексей Абрамович говорил при бедной Любоньке: «Хорошо, кабы посватался заседатель
за Любу, право, хорошо: и мне бы с руки, да и ей
чем не партия?
Крупов ушел рассерженный и вечером того дня
за ужином у вице-губернатора декламировал полтора часа на свою любимую тему — бранил женщин и семейную жизнь, забыв,
что вице-губернатор был женат на третьей жене и от каждой имел по нескольку
человек детей.
Раздраженный отказом, Бельтов начал ее преследовать своей любовью, дарил ей брильянтовый перстень, который она не взяла, обещал брегетовские часы, которых у него не было, и не мог надивиться, откуда идет неприступность красавицы; он и ревновать принимался, но не мог найти к кому; наконец, раздосадованный Бельтов прибегнул к угрозам, к брани, — и это не помогло; тогда ему пришла другая мысль в голову: предложить тетке большие деньги
за Софи, — он был уверен,
что алчность победит ее выставляемое целомудрие; но как
человек, вечно поступавший очертя голову, он намекнул о своем намерении бедной девушке; разумеется, это ее испугало, более всего прочего, она бросилась к ногам своей барыни, обливаясь слезами, рассказала ей все и умоляла позволить ехать в Петербург.
Потом, ранним утром, вышел он осторожно в Морскую, призвал ломового извозчика, вынес с
человеком чемоданчик и книги и поручил ему сказать,
что он поехал дня на два
за город, надел длинный сюртук, взял трость и зонтик, пожал руку лакею, который служил при нем, и пошел пешком с извозчиком; крупные слезы капали у него на сюртук.
Что я
за бессовестный
человек,
что осмелюсь лечить больного при современной разноголосице во всех физиологических вопросах.
Бельтов совершенно принадлежал к подобным
людям; он был лишен совершеннолетия — несмотря на возмужалость своей мысли; словом, теперь,
за тридцать лет от роду, он, как шестнадцатилетний мальчик, готовился начать свою жизнь, не замечая,
что дверь, ближе и ближе открывавшаяся, не та, через которую входят гладиаторы, а та, в которую выносят их тела.
— Я совершенно с вами согласен; а другие думают,
что есть
за людьми вины лучше всякой правоты.
— Недаром говорят,
что медицинские занятия прививают
человеку какой-то сухой материальный взгляд на жизнь; вы так коротко знакомитесь с вещественной стороной
человека,
что из-за нее забыли другую сторону, ускользающую от скальпеля и которая одна и дает смысл грубой материи.
Измученная девушка не могла больше вынести: она вдруг зарыдала и в страшном истерическом припадке упала на диван. Мать испугалась, кричала: «
Люди, девка, воды, капель,
за доктором,
за доктором!» Истерический припадок был упорен, доктор не ехал, второй гонец, посланный
за ним, привез тот же ответ: «Велено-де сказать,
что немножко-де повременить надо, на очень, дескать, трудных родах».
— Да человек-то каков? Вам всё деньги дались, а богатство больше обуза,
чем счастие, — заботы да хлопоты; это все издали кажется хорошо, одна рука в меду, другая в патоке; а посмотрите — богатство только здоровью перевод. Знаю я Софьи Алексеевны сына; тоже совался в знакомство с Карпом Кондратьевичем; мы, разумеется, приняли учтиво,
что ж нам его учить, — ну, а уж на лице написано: преразвращенный!
Что за манеры! В дворянском доме держит себя точно в ресторации. Вы видели его?
Что за странная магнетическая власть взгляда у этого
человека!
— Нет, любезный Дмитрий Яковлевич, честные
люди так не поступают, — говорил Иван Афанасьевич, держа одной рукой Круциферского
за рукав, а другою стакан пуншу, — нет, дружище, припрятался к сторонке, да и думаешь,
что прав. У меня такой закон: бери не бери, твоя воля, а взял, так пей.
Напрасно страх тебя берет, // Вслух, громко говорим, никто не разберет. // Я сам, как схватятся о камерах, присяжных, // О Бейроне, ну о матерьях важных, // Частенько слушаю, не разжимая губ; // Мне не под силу, брат, и чувствую, что глуп. // Ах! Alexandre! у нас тебя недоставало; // Послушай, миленький, потешь меня хоть мало; // Поедем-ка сейчас; мы, благо, на ходу; // С какими я тебя сведу // Людьми!!!.. уж на меня нисколько не похожи, //
Что за люди, mon cher! Сок умной молодежи!
— Много между нами есть старших и советом умнейших, но коли меня почтили, то мой совет: не терять, товарищи, времени и гнаться за татарином. Ибо вы сами знаете,
что за человек татарин. Он не станет с награбленным добром ожидать нашего прихода, а мигом размытарит его, так что и следов не найдешь. Так мой совет: идти. Мы здесь уже погуляли. Ляхи знают, что такое козаки; за веру, сколько было по силам, отмстили; корысти же с голодного города не много. Итак, мой совет — идти.
Неточные совпадения
И вы, красотки молодые, // Которых позднею порой // Уносят дрожки удалые // По петербургской мостовой, // И вас покинул мой Евгений. // Отступник бурных наслаждений, // Онегин дома заперся, // Зевая,
за перо взялся, // Хотел писать — но труд упорный // Ему был тошен; ничего // Не вышло из пера его, // И не попал он в цех задорный //
Людей, о коих не сужу, // Затем,
что к ним принадлежу.
— Зачем же так неблагосклонно // Вы отзываетесь о нем? //
За то ль,
что мы неугомонно // Хлопочем, судим обо всем, //
Что пылких душ неосторожность // Самолюбивую ничтожность // Иль оскорбляет, иль смешит, //
Что ум, любя простор, теснит, //
Что слишком часто разговоры // Принять мы рады
за дела, //
Что глупость ветрена и зла, //
Что важным
людям важны вздоры, // И
что посредственность одна // Нам по плечу и не странна?
«Мой секундант? — сказал Евгений, — // Вот он: мой друг, monsieur Guillot. // Я не предвижу возражений // На представление мое; // Хоть
человек он неизвестный, // Но уж, конечно, малый честный». // Зарецкий губу закусил. // Онегин Ленского спросил: // «
Что ж, начинать?» — «Начнем, пожалуй», — // Сказал Владимир. И пошли //
За мельницу. Пока вдали // Зарецкий наш и честный малый // Вступили в важный договор, // Враги стоят, потупя взор.
Он верил,
что душа родная // Соединиться с ним должна, //
Что, безотрадно изнывая, // Его вседневно ждет она; // Он верил,
что друзья готовы //
За честь его приять оковы // И
что не дрогнет их рука // Разбить сосуд клеветника; //
Что есть избранные судьбами, //
Людей священные друзья; //
Что их бессмертная семья // Неотразимыми лучами // Когда-нибудь нас озарит // И мир блаженством одарит.
А
что? Да так. Я усыпляю // Пустые, черные мечты; // Я только в скобках замечаю, //
Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной // И светской чернью ободренной, //
Что нет нелепицы такой, // Ни эпиграммы площадной, // Которой бы ваш друг с улыбкой, // В кругу порядочных
людей, // Без всякой злобы и затей, // Не повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он
за вас горой: // Он вас так любит… как родной!