Неточные совпадения
— Ваш сын должен служить в гвардии!.. Он должен там же учиться, где и мой!.. Если вы не генерал, то ваши десять ран, я думаю, стоят генеральства; об
этом доложат государю, отвечаю вам
за то!
— Нет, ваше превосходительство, тяжело мне принять, чтобы сыну моему кто-нибудь вспомоществовал, кроме меня!.. Вы, покуда живы, конечно, не потяготитесь
этим; но
за сынка вашего не ручайтесь!..
Эта обедня собственно ею и была заказана
за упокой мужа; кроме того, Александра Григорьевна была строительницей храма и еще несколько дней тому назад выхлопотала отцу протопопу камилавку [Камилавка — головной убор священников во время церковной службы, жалуемый
за отличие.].
Маремьяна Архиповна знала,
за что ее бьют, — знала, как она безвинно в
этом случае терпит; но ни одним звуком, ни одной слезой никому не пожаловалась, чтобы только не повредить службе мужа.
— Да! — возразила Александра Григорьевна, мрачно нахмуривая брови. — Я, конечно, никогда не позволяла себе роптать на промысл божий, но все-таки в
этом случае воля его казалась мне немилосердна… В первое время после смерти мужа, мне представлялось, что неужели
эта маленькая планетка-земля удержит меня, и я не улечу
за ним в вечность!..
Но у Ардальона Васильевича пот даже выступил на лбу. Он, наконец, начал во всем
этом видеть некоторое надругательство над собою. «Еще и деньги плати
за нее!» — подумал он и, отойдя от гостьи, молча сел на отдаленное кресло. Маремьяна Архиповна тоже молчала; она видела, что муж ее чем-то недоволен, но чем именно — понять хорошенько не могла.
— Для чего, на кой черт? Неужели ты думаешь, что если бы она смела написать, так не написала бы? К самому царю бы накатала, чтобы только говорили, что вот к кому она пишет; а то видно с ее письмом не только что до графа, и до дворника его не дойдешь!.. Ведь как надула-то, главное: из-за
этого дела я пять тысяч казенной недоимки с нее не взыскивал, два строгих выговора получил
за то; дадут еще третий, и под суд!
Говоря
это, старик маскировался: не того он боялся, а просто ему жаль было платить немцу много денег, и вместе с тем он ожидал, что если Еспер Иваныч догадается об том, так, пожалуй, сам вызовется платить
за Павла; а Вихров и от него, как от Александры Григорьевны, ничего не хотел принять: странное смешение скупости и гордости представлял собою
этот человек!
— Ты сам меня как-то спрашивал, — продолжал Имплев, — отчего
это, когда вот помещики и чиновники съедутся, сейчас же в карты сядут играть?.. Прямо от неучения! Им не об чем между собой говорить; и чем необразованней общество, тем склонней оно ко всем
этим играм в кости, в карты; все восточные народы, которые еще необразованнее нас, очень любят все
это, и у них, например,
за величайшее блаженство считается их кейф, то есть, когда человек ничего уж и не думает даже.
Паша все
это исполнил, и они опять оба принялись
за чтение.
Странное дело, —
эти почти бессмысленные слова ребенка заставили как бы в самом Еспере Иваныче заговорить неведомый голос: ему почему-то представился с особенной ясностью
этот неширокий горизонт всей видимой местности, но в которой он однако погреб себя на всю жизнь; впереди не виделось никаких новых умственных или нравственных радостей, — ничего, кроме смерти, и разве уж
за пределами ее откроется какой-нибудь мир и источник иных наслаждений; а Паша все продолжал приставать к нему с разными вопросами о видневшихся цветах из воды, о спорхнувшей целой стае диких уток, о мелькавших вдали селах и деревнях.
Симонов был человек неглупый; но, тем не менее, идя к Рожественскому попу, всю дорогу думал — какой
это табак мог у них расти в деревне. Поручение свое он исполнил очень скоро и чрез какие-нибудь полчаса привел с собой высокого, стройненького и заметно начинающего франтить, гимназиста; волосы у него были завиты; из-за борта вицмундирчика виднелась бронзовая цепочка; сапоги светло вычищены.
— Эка прелесть, эка умница
этот солдат!.. — восклицал полковник вслух: — то есть, я вам скажу, —
за одного солдата нельзя взять двадцати дворовых!
Плавин (
это решительно был какой-то всемогущий человек) шепнул Павлу, что можно будет пробраться на сцену; и потому он шел бы
за ним, не зевая.
— Теперь, главное дело, надо с Симоновым поговорить. Пошлите
этого дурака — Ваньку,
за Симоновым! — сказал Плавин.
— Для чего
это какие-то дураки выйдут, болтают между собою разный вздор, а другие дураки еще деньги им
за то платят?.. — говорил он, в самом деле решительно не могший во всю жизнь свою понять — для чего
это люди выдумали театр и в чем тут находят удовольствие себе!
Великий Плавин (
за все, что совершил
этот юноша в настоящем деле, я его иначе и назвать не могу), устроив сцену, положил играть «Казака-стихотворца» [«Казак-стихотворец» — анекдотическая опера-водевиль в одном действий А.А.Шаховского (1777—1846).] и «Воздушные замки» [«Воздушные замки» — водевиль в стихах Н.И.Хмельницкого (1789—1845).].
В
этом виде Павел очень стал походить на хохла, и хохла уже немолодого,
за что и получил от Плавина роль Прудиуса.
Другие действующие лица тоже не замедлили явиться,
за исключением Разумова,
за которым Плавин принужден был наконец послать Ивана на извозчике, и тогда только
этот юный кривляка явился; но и тут шел как-то нехотя, переваливаясь, и увидя в коридоре жену Симонова, вдруг стал с нею так нецеремонно шутить, что та сказала ему довольно сурово: «Пойдите, барин, от меня, что вы!»
Публика начала сбираться почти не позже актеров, и первая приехала одна дама с мужем, у которой, когда ее сыновья жили еще при ней, тоже был в доме театр; на
этом основании она, званая и незваная, обыкновенно ездила на все домашние спектакли и всем говорила: «У нас самих
это было — Петя и Миша (ее сыновья) сколько раз
это делали!» Про мужа ее, служившего контролером в той же казенной палате, где и Разумов, можно было сказать только одно, что он целый день пил и никогда не был пьян,
за каковое свойство, вместо настоящего имени: «Гаврило Никанорыч», он был называем: «Гаврило Насосыч».
Все гимназисты с любопытством последовали
за ним. Они знали много случаев, как Дрозденко умел распоряжаться с негодяями-мальчишками: ни сострадания, ни снисхождения у него уж в
этом случае не было.
— Поди, возьми
этого барина
за шивороток и выведи! — сказал ему Николай Силыч, показывая на Разумова.
Симонов, видя, что
это приказывает учитель, сейчас же буквально исполнил
эти слова и взял Разумова
за ворот еще не снятого им женского платья.
Павел подумал и сказал. Николай Силыч, с окончательно просветлевшим лицом, мотнул ему еще раз головой и велел садиться, и вслед
за тем сам уже не стал толковать ученикам геометрии и вызывал для
этого Вихрова.
Одно новое обстоятельство еще более сблизило Павла с Николаем Силычем. Тот был охотник ходить с ружьем. Павел, как мы знаем, в детстве иногда бегивал
за охотой, и как-то раз, идя с Николаем Силычем из гимназии, сказал ему о том (они всегда почти из гимназии ходили по одной дороге, хотя Павлу
это было и не по пути).
Вошла Мари и вслед
за ней — ее подруга;
это была молодая, высокая дама, совершенная брюнетка и с лицом, как бы подернутым печалью.
Мари вся покраснела, и надо полагать, что разговор
этот она передала от слова до слова Фатеевой, потому что в первый же раз, как та поехала с Павлом в одном экипаже (по величайшему своему невниманию, муж часто
за ней не присылал лошадей, и в таком случае Имплевы провожали ее в своем экипаже, и Павел всегда сопровождал ее), — в первый же раз, как они таким образом поехали, m-me Фатеева своим тихим и едва слышным голосом спросила его...
Все
это в соединении с постом, который строжайшим образом наблюдался
за столом у Крестовниковых, распалило почти до фанатизма воображение моего героя, так что к исповеди он стал готовиться, как к страшнейшему и грознейшему акту своей жизни.
В доме Крестовниковых, как и водится, последовало
за полнейшим постом и полнейшее пресыщение: пасха, кулич, яйца, ветчина, зеленые щи появились
за столом, так что Павел, наевшись всего
этого, проспал, как мертвый, часов до семи вечера, проснулся с головной болью и, только уже напившись чаю, освежился немного и принялся заниматься Тацитом [Тацит (около 55 — около 120) — древнеримский историк.].
Павел даже не ожидал, в какой восторг приведет
этот успех Семена Яковлевича и супругу его.
За обедом, почти с первого блюда, они начали пить
за его здоровье и чокаться с ним.
Ванька не только из грамоты ничему не выучился, но даже, что и знал прежде, забыл; зато — сидеть на лавочке
за воротами и играть на балалайке какие угодно песни, когда горничные выбегут в сумерки из домов, —
это он умел!
— А о чем же? — возразил в свою очередь Павел. — Я, кажется, — продолжал он грустно-насмешливым голосом, — учился в гимназии, не жалея для
этого ни времени, ни здоровья — не
за тем, чтобы потом все забыть?
— Ужасная! — отвечал Абреев. — Он жил с madame Сомо. Та бросила его, бежала
за границу и оставила триста тысяч векселей
за его поручительством… Полковой командир два года спасал его, но последнее время скверно вышло: государь узнал и велел его исключить из службы… Теперь его, значит, прямо в тюрьму посадят…
Эти женщины, я вам говорю, хуже змей жалят!.. Хоть и говорят, что денежные раны не смертельны, но благодарю покорно!..
— Да, подите, — люди разве рассудят так!.. Никто
этого не знает, да и знать не хочет!.. Я здесь совершенно одна, ни посоветоваться мне не с кем, ни заступиться
за меня некому! — проговорила m-me Фатеева и заплакала горькими-горькими слезами.
— Что ж вам
за дело до людей!.. — воскликнул он сколь возможно более убедительным тоном. — Ну и пусть себе судят, как хотят! — А что, Мари, скажите, знает
эту грустную вашу повесть? — прибавил он: ему давно уже хотелось поговорить о своем сокровище Мари.
К счастью, что при
этом был Симонов, который сейчас же нашелся — сбегал
за доктором и послал, на собственные деньжонки, эстафету к полковнику.
Этот отличный человек так ухаживал
за Павлом не столько, кажется, из усердия к нему, сколько из того, что всякое дело,
за которое он принимался, привык делать отлично!..
— Да, знаю, знаю,
за тебя мне бог все
это мстит! — говорил он, кивая своему видению, как бы старому приятелю, головой…
— Как
это возможно, что у нас готовилось!.. Щи какие-нибудь пустые, — возразил Макар Григорьев, вслед
за тем встал и, приотворив немного дверь в сени, крикнул: — Эй, Огурцов!
Огурцов на
это схватил Ваньку
за шиворот и принялся его трясти.
— Вероятно… Машу Кривцову, помните, я к вам приводила… хорошенькая такая… фрейлиной ее сделали. Она старухе Тучковой как-то внучкой приходится; ну, а у
этой ведь три сына под Бородиным были убиты, она и писала государю, просила
за внучку; ту и сделали для нее фрейлиной.
Все, что он на
этот раз встретил у Еспера Иваныча, явилось ему далеко не в прежнем привлекательном виде:
эта княгиня, чуть живая, едущая на вечер к генерал-губернатору, Еспер Иваныч, забавляющийся игрушками, Анна Гавриловна, почему-то начавшая вдруг говорить о нравственности, и наконец
эта дрянная Мари, думавшая выйти замуж
за другого и в то же время, как справедливо говорит Фатеева, кокетничавшая с ним.
— Мужа моего нет дома; он сейчас уехал, — говорила Мари, не давая, кажется, себе отчета в том, к чему
это она говорит, а между тем сама пошла и села на свое обычное место в гостиной. Павел тоже следовал
за ней и поместился невдалеке от нее.
«Да, мне теперь не удивительно, что она продала себя
за все
это», — думал он с презрением о Мари.
— Мне остается только благодарить вас
за все
это, — проговорил он.
«
Это что такое значит?» — подумал Вихров и пошел вслед
за монахом. Тот направился к Александровскому саду и под ближайшим более тенистым деревом сел. Павел тоже поместился рядом с ним. Монах своим кротким и спокойным взором осмотрел его.
— Я к вам постояльца привел, — продолжал Неведомов, входя с Павлом в номер хозяйки, который оказался очень пространной комнатой. Часть
этой комнаты занимал длинный обеденный стол, с которого не снята еще была белая скатерть, усыпанная хлебными крошками, а другую часть отгораживали ширмы из красного дерева,
за которыми Каролина Карловна, должно быть, и лежала в постели.
— Как
это, например, хорошо его стихотворение, — подхватил Павел, желавший перед Неведомовым немножко похвастаться своим знакомством с Виктором Гюго. — «К красавице», где он говорит, что когда б он богом был, то он отдал бы
за ее поцелуй власть над ангелами и над дьяволами… У нас де ля Рю, кажется, перевел
это и попался
за то.
— Я позвал вас, — продолжал профессор, — сказать вам, чтобы вы бросили
это дело,
за которое очень рано взялись! — И он сделал при
этом значительную мину.
— Впрочем, то же самое подтверждали и другие ваши товарищи, так что слава
эта за вами уже установившаяся, — проговорил он.