Неточные совпадения
Солнце закатилось, и ночь последовала
за днем без промежутка, как
это обыкновенно бывает на юге; но благодаря отливу снегов мы легко могли различать дорогу, которая все еще шла в гору, хотя уже не так круто.
— Вот, батюшка, надоели нам
эти головорезы; нынче, слава Богу, смирнее; а бывало, на сто шагов отойдешь
за вал, уже где-нибудь косматый дьявол сидит и караулит: чуть зазевался, того и гляди — либо аркан на шее, либо пуля в затылке. А молодцы!..
— Вот (он набил трубку, затянулся и начал рассказывать), вот изволите видеть, я тогда стоял в крепости
за Тереком с ротой —
этому скоро пять лет.
Как теперь гляжу на
эту лошадь: вороная как смоль, ноги — струнки, и глаза не хуже, чем у Бэлы; а какая сила! скачи хоть на пятьдесят верст; а уж выезжена — как собака бегает
за хозяином, голос даже его знала!
— Да, — отвечал Казбич после некоторого молчания, — в целой Кабарде не найдешь такой. Раз —
это было
за Тереком — я ездил с абреками отбивать русские табуны; нам не посчастливилось, и мы рассыпались кто куда.
Засверкали глазенки у татарчонка, а Печорин будто не замечает; я заговорю о другом, а он, смотришь, тотчас собьет разговор на лошадь Казбича.
Эта история продолжалась всякий раз, как приезжал Азамат. Недели три спустя стал я замечать, что Азамат бледнеет и сохнет, как бывает от любви в романах-с. Что
за диво?..
Только стоя
за дверью, я мог в щель рассмотреть ее лицо: и мне стало жаль — такая смертельная бледность покрыла
это милое личико!
Вот он раз и дождался у дороги, версты три
за аулом; старик возвращался из напрасных поисков
за дочерью; уздени его отстали, —
это было в сумерки, — он ехал задумчиво шагом, как вдруг Казбич, будто кошка, нырнул из-за куста, прыг сзади его на лошадь, ударом кинжала свалил его наземь, схватил поводья — и был таков; некоторые уздени все
это видели с пригорка; они бросились догонять, только не догнали.
И точно, такую панораму вряд ли где еще удастся мне видеть: под нами лежала Койшаурская долина, пересекаемая Арагвой и другой речкой, как двумя серебряными нитями; голубоватый туман скользил по ней, убегая в соседние теснины от теплых лучей утра; направо и налево гребни гор, один выше другого, пересекались, тянулись, покрытые снегами, кустарником; вдали те же горы, но хоть бы две скалы, похожие одна на другую, — и все
эти снега горели румяным блеском так весело, так ярко, что кажется, тут бы и остаться жить навеки; солнце чуть показалось из-за темно-синей горы, которую только привычный глаз мог бы различить от грозовой тучи; но над солнцем была кровавая полоса, на которую мой товарищ обратил особенное внимание.
Когда я ему заметил, что он мог бы побеспокоиться в пользу хотя моего чемодана,
за которым я вовсе не желал лазить в
эту бездну, он отвечал мне: «И, барин!
Наконец я ей сказал: «Хочешь, пойдем прогуляться на вал? погода славная!»
Это было в сентябре; и точно, день был чудесный, светлый и не жаркий; все горы видны были как на блюдечке. Мы пошли, походили по крепостному валу взад и вперед, молча; наконец она села на дерн, и я сел возле нее. Ну, право, вспомнить смешно: я бегал
за нею, точно какая-нибудь нянька.
— Посмотри-ка, Бэла, — сказал я, — у тебя глаза молодые, что
это за джигит: кого
это он приехал тешить?..
—
Это лошадь отца моего, — сказала Бэла, схватив меня
за руку; она дрожала, как лист, и глаза ее сверкали. «Ага! — подумал я, — и в тебе, душенька, не молчит разбойничья кровь!»
— Помилуйте, — говорил я, — ведь вот сейчас тут был
за речкою Казбич, и мы по нем стреляли; ну, долго ли вам на него наткнуться?
Эти горцы народ мстительный: вы думаете, что он не догадывается, что вы частию помогли Азамату? А я бьюсь об заклад, что нынче он узнал Бэлу. Я знаю, что год тому назад она ему больно нравилась — он мне сам говорил, — и если б надеялся собрать порядочный калым, то, верно, бы посватался…
В первой моей молодости, с той минуты, когда я вышел из опеки родных, я стал наслаждаться бешено всеми удовольствиями, которые можно достать
за деньги, и разумеется, удовольствия
эти мне опротивели.
В Коби мы расстались с Максимом Максимычем; я поехал на почтовых, а он, по причине тяжелой поклажи, не мог
за мной следовать. Мы не надеялись никогда более встретиться, однако встретились, и, если хотите, я расскажу:
это целая история… Сознайтесь, однако ж, что Максим Максимыч человек, достойный уважения?.. Если вы сознаетесь в
этом, то я вполне буду вознагражден
за свой, может быть, слишком длинный рассказ.
Максим Максимыч сел
за воротами на скамейку, а я ушел в свою комнату. Признаться, я также с некоторым нетерпением ждал появления
этого Печорина; хотя, по рассказу штабс-капитана, я составил себе о нем не очень выгодное понятие, однако некоторые черты в его характере показались мне замечательными. Через час инвалид принес кипящий самовар и чайник.
— Максим Максимыч, — сказал я, подошедши к нему, — а что
это за бумаги вам оставил Печорин?
Недавно я узнал, что Печорин, возвращаясь из Персии, умер.
Это известие меня очень обрадовало: оно давало мне право печатать
эти записки, и я воспользовался случаем поставить свое имя над чужим произведением. Дай Бог, чтоб читатели меня не наказали
за такой невинный подлог!
— Здесь нечисто! Я встретил сегодня черноморского урядника; он мне знаком — был прошлого года в отряде; как я ему сказал, где мы остановились, а он мне: «Здесь, брат, нечисто, люди недобрые!..» Да и в самом деле, что
это за слепой! ходит везде один, и на базар,
за хлебом, и
за водой… уж видно, здесь к
этому привыкли.
«Ну-ка, слепой чертенок, — сказал я, взяв его
за ухо, — говори, куда ты ночью таскался, с узлом, а?» Вдруг мой слепой заплакал, закричал, заохал: «Куды я ходив?.. никуды не ходив… с узлом? яким узлом?» Старуха на
этот раз услышала и стала ворчать: «Вот выдумывают, да еще на убогого!
за что вы его? что он вам сделал?» Мне
это надоело, и я вышел, твердо решившись достать ключ
этой загадки.
— О!
это московский франт Раевич! Он игрок:
это видно тотчас по золотой огромной цепи, которая извивается по его голубому жилету. А что
за толстая трость — точно у Робинзона Крузоэ! Да и борода кстати, и прическа a la moujik. [по-мужицки (фр.).]
Я подошел ближе и спрятался
за угол галереи. В
эту минуту Грушницкий уронил свой стакан на песок и усиливался нагнуться, чтоб его поднять: больная нога ему мешала. Бежняжка! как он ухитрялся, опираясь на костыль, и все напрасно. Выразительное лицо его в самом деле изображало страдание.
— У вас большой дар соображения. Княжна сказала, что она уверена, что
этот молодой человек в солдатской шинели разжалован в солдаты
за дуэль…
— Напротив, совсем напротив!.. Доктор, наконец я торжествую: вы меня не понимаете!..
Это меня, впрочем, огорчает, доктор, — продолжал я после минуты молчания, — я никогда сам не открываю моих тайн, а ужасно люблю, чтоб их отгадывали, потому что таким образом я всегда могу при случае от них отпереться. Однако ж вы мне должны описать маменьку с дочкой. Что они
за люди?
Если ты над нею не приобретешь власти, то даже ее первый поцелуй не даст тебе права на второй; она с тобой накокетничается вдоволь, а года через два выйдет замуж
за урода, из покорности к маменьке, и станет себя уверять, что она несчастна, что она одного только человека и любила, то есть тебя, но что небо не хотело соединить ее с ним, потому что на нем была солдатская шинель, хотя под
этой толстой серой шинелью билось сердце страстное и благородное…
— Я знала, что вы здесь, — сказала она. Я сел возле нее и взял ее
за руку. Давно забытый трепет пробежал по моим жилам при звуке
этого милого голоса; она посмотрела мне в глаза своими глубокими и спокойными глазами: в них выражалась недоверчивость и что-то похожее на упрек.
Наконец мы расстались; я долго следил
за нею взором, пока ее шляпка не скрылась
за кустарниками и скалами. Сердце мое болезненно сжалось, как после первого расставания. О, как я обрадовался
этому чувству! Уж не молодость ли с своими благотворными бурями хочет вернуться ко мне опять, или
это только ее прощальный взгляд, последний подарок — на память?.. А смешно подумать, что на вид я еще мальчик: лицо хотя бледно, но еще свежо; члены гибки и стройны; густые кудри вьются, глаза горят, кровь кипит…
Я думаю, казаки, зевающие на своих вышках, видя меня скачущего без нужды и цели, долго мучились
этою загадкой, ибо, верно, по одежде приняли меня
за черкеса.
Дамы на водах еще верят нападениям черкесов среди белого дня; вероятно, поэтому Грушницкий сверх солдатской шинели повесил шашку и пару пистолетов: он был довольно смешон в
этом геройском облачении. Высокий куст закрывал меня от них, но сквозь листья его я мог видеть все и отгадать по выражениям их лиц, что разговор был сентиментальный. Наконец они приблизились к спуску; Грушницкий взял
за повод лошадь княжны, и тогда я услышал конец их разговора...
В
это время они поравнялись со мной; я ударил плетью по лошади и выехал из-за куста…
Прошла почти неделя, а я еще не познакомился с Лиговскими. Жду удобного случая. Грушницкий, как тень, следует
за княжной везде; их разговоры бесконечны: когда же он ей наскучит?.. Мать не обращает на
это внимания, потому что он не жених. Вот логика матерей! Я подметил два, три нежные взгляда, — надо
этому положить конец.
— Что вам угодно? — произнесла она дрожащим голосом, бросая кругом умоляющий взгляд. Увы! ее мать была далеко, и возле никого из знакомых ей кавалеров не было; один адъютант, кажется, все
это видел, да спрятался
за толпой, чтоб не быть замешану в историю.
Она мне кинула взгляд, исполненный любви и благодарности. Я привык к
этим взглядам; но некогда они составляли мое блаженство. Княгиня усадила дочь
за фортепьяно; все просили ее спеть что-нибудь, — я молчал и, пользуясь суматохой, отошел к окну с Верой, которая мне хотела сказать что-то очень важное для нас обоих… Вышло — вздор…
Остальную часть вечера я провел возле Веры и досыта наговорился о старине…
За что она меня так любит, право, не знаю! Тем более что
это одна женщина, которая меня поняла совершенно, со всеми моими мелкими слабостями, дурными страстями… Неужели зло так привлекательно?..
Перечитывая
эту страницу, я замечаю, что далеко отвлекся от своего предмета… Но что
за нужда?.. Ведь
этот журнал пишу я для себя, и, следственно, все, что я в него ни брошу, будет со временем для меня драгоценным воспоминанием.
— Ни
за что, в
этой гадкой шинели…
Он бросил фуражку с перчатками на стол и начал обтягивать фалды и поправляться перед зеркалом; черный огромный платок, навернутый на высочайший подгалстушник, которого щетина поддерживала его подбородок, высовывался на полвершка из-за воротника; ему показалось мало: он вытащил его кверху до ушей; от
этой трудной работы, — ибо воротник мундира был очень узок и беспокоен, — лицо его налилось кровью.
— Ты, говорят,
эти дни ужасно волочился
за моей княжной? — сказал он довольно небрежно и не глядя на меня.
— Я
этого не ожидал от тебя, — сказал он, подойдя ко мне и взяв меня
за руку.
С тех пор как поэты пишут и женщины их читают (
за что им глубочайшая благодарность), их столько раз называли ангелами, что они в самом деле, в простоте душевной, поверили
этому комплименту, забывая, что те же поэты
за деньги величали Нерона полубогом…
В
эту минуту кто-то шевельнулся
за кустом. Я спрыгнул с балкона на дерн. Невидимая рука схватила меня
за плечо.
— Послушайте, — сказал он с явным беспокойством, — вы, верно, забыли про их заговор?.. Я не умею зарядить пистолета, но в
этом случае… Вы странный человек! Скажите им, что вы знаете их намерение, и они не посмеют… Что
за охота! подстрелят вас как птицу…
Узкая тропинка вела между кустами на крутизну; обломки скал составляли шаткие ступени
этой природной лестницы; цепляясь
за кусты, мы стали карабкаться. Грушницкий шел впереди,
за ним его секунданты, а потом мы с доктором.
Вдруг мелкие камни с шумом покатились нам под ноги. Что
это? Грушницкий споткнулся; ветка,
за которую он уцепился, изломилась, и он скатился бы вниз на спине, если б его секунданты не поддержали.
— От княгини Лиговской; дочь ее больна — расслабление нервов… Да не в
этом дело, а вот что: начальство догадывается, и хотя ничего нельзя доказать положительно, однако я вам советую быть осторожнее. Княгиня мне говорила нынче, что она знает, что вы стрелялись
за ее дочь. Ей все
этот старичок рассказал… как бишь его? Он был свидетелем вашей стычки с Грушницким в ресторации. Я пришел вас предупредить. Прощайте. Может быть, мы больше не увидимся, вас ушлют куда-нибудь.
Он был храбр, говорил мало, но резко; никому не поверял своих душевных и семейных тайн; вина почти вовсе не пил,
за молодыми казачками, — которых прелесть трудно постигнуть, не видав их, — он никогда не волочился. Говорили, однако, что жена полковника была неравнодушна к его выразительным глазам; но он не шутя сердился, когда об
этом намекали.
— Семерка дана! — закричал он, увидав его наконец в цепи застрельщиков, которые начинали вытеснять из лесу неприятеля, и, подойдя ближе, он вынул свой кошелек и бумажник и отдал их счастливцу, несмотря на возражения о неуместности платежа. Исполнив
этот неприятный долг, он бросился вперед, увлек
за собою солдат и до самого конца дела прехладнокровно перестреливался с чеченцами.
Я затворил
за собою дверь моей комнаты, засветил свечку и бросился на постель; только сон на
этот раз заставил себя ждать более обыкновенного.
Я подошел к окну и посмотрел в щель ставня: бледный, он лежал на полу, держа в правой руке пистолет; окровавленная шашка лежала возле него. Выразительные глаза его страшно вращались кругом; порою он вздрагивал и хватал себя
за голову, как будто неясно припоминая вчерашнее. Я не прочел большой решимости в
этом беспокойном взгляде и сказал майору, что напрасно он не велит выломать дверь и броситься туда казакам, потому что лучше
это сделать теперь, нежели после, когда он совсем опомнится.