Неточные совпадения
— Ты думаешь?
Это кто там? — спросил Степан Аркадьич, услыхав
за дверью шум женского платья.
—
Это я-с, — сказал твердый и приятный женский голос, и из-за двери высунулось строгое рябое лицо Матрены Филимоновны, нянюшки.
Девочка знала, что между отцом и матерью была ссора, и что мать не могла быть весела, и что отец должен знать
это, и что он притворяется, спрашивая об
этом так легко. И она покраснела
за отца. Он тотчас же понял
это и также покраснел.
Она быстрым взглядом оглядела с головы до ног его сияющую свежестью и здоровьем фигуру. «Да, он счастлив и доволен! — подумала она, — а я?… И
эта доброта противная,
за которую все так любят его и хвалят; я ненавижу
эту его доброту», подумала она. Рот ее сжался, мускул щеки затрясся на правой стороне бледного, нервного лица.
Дарья Александровна между тем, успокоив ребенка и по звуку кареты поняв, что он уехал, вернулась опять в спальню.
Это было единственное убежище ее от домашних забот, которые обступали ее, как только она выходила. Уже и теперь, в то короткое время, когда она выходила в детскую, Англичанка и Матрена Филимоновна успели сделать ей несколько вопросов, не терпевших отлагательства и на которые она одна могла ответить: что надеть детям на гулянье? давать ли молоко? не послать ли
за другим поваром?
— И я уверен в себе, когда вы опираетесь на меня, — сказал он, но тотчас же испугался того, что̀ сказал, и покраснел. И действительно, как только он произнес
эти слова, вдруг, как солнце зашло
за тучи, лицо ее утратило всю свою ласковость, и Левин узнал знакомую игру ее лица, означавшую усилие мысли: на гладком лбу ее вспухла морщинка.
Кланяясь направо и налево нашедшимся и тут, как везде, радостно встречавшим его знакомым, он подошел к буфету, закусил водку рыбкой, и что-то такое сказал раскрашенной, в ленточках, кружевах и завитушках Француженке, сидевшей
за конторкой, что даже
эта Француженка искренно засмеялась.
— Я тебе говорю, чтò я думаю, — сказал Степан Аркадьич улыбаясь. — Но я тебе больше скажу: моя жена — удивительнейшая женщина…. — Степан Аркадьич вздохнул, вспомнив о своих отношениях с женою, и, помолчав с минуту, продолжал: — У нее есть дар предвидения. Она насквозь видит людей; но
этого мало, — она знает, чтò будет, особенно по части браков. Она, например, предсказала, что Шаховская выйдет
за Брентельна. Никто
этому верить не хотел, а так вышло. И она — на твоей стороне.
Вронский на балах явно ухаживал
за Кити, танцовал с нею и ездил в дом, стало быть, нельзя было сомневаться в серьезности его намерений. Но, несмотря на то, мать всю
эту зиму находилась в страшном беспокойстве и волнении.
Это была сухая, желтая, с черными блестящими глазами, болезненная и нервная женщина. Она любила Кити, и любовь ее к ней, как и всегда любовь замужних к девушкам, выражалась в желании выдать Кити по своему идеалу счастья замуж, и потому желала выдать ее
за Вронского. Левин, которого она в начале зимы часто у них встречала, был всегда неприятен ей. Ее постоянное и любимое занятие при встрече с ним состояло в том, чтобы шутить над ним.
— Извините меня, графиня, — но я, право, ничего
этого не знаю и ничего не могу вам сказать, — сказал он и оглянулся на входившего вслед
за дамой военного.
«
Это должен быть Вронский», подумал Левин и, чтоб убедиться в
этом, взглянул на Кити. Она уже успела взглянуть на Вронского и оглянулась на Левина. И по одному
этому взгляду невольно просиявших глаз ее Левин понял, что она любила
этого человека, понял так же верно, как если б она сказала ему
это словами. Но что же
это за человек?
Теперь, — хорошо ли
это, дурно ли, — Левин не мог не остаться; ему нужно было узнать, что
за человек был тот, кого она любила.
— Да нет, Маша, Константин Дмитрич говорит, что он не может верить, — сказала Кити, краснея
за Левина, и Левин понял
это и, еще более раздражившись, хотел отвечать, но Вронский со своею открытою веселою улыбкой сейчас же пришел на помощь разговору, угрожавшему сделаться неприятным.
— Да, но спириты говорят: теперь мы не знаем, что
это за сила, но сила есть, и вот при каких условиях она действует. А ученые пускай раскроют, в чем состоит
эта сила. Нет, я не вижу, почему
это не может быть новая сила, если она….
В
это время внизу, в маленьком кабинете князя, происходила одна из часто повторявшихся между родителями сцен
за любимую дочь.
— Хорошо доехали? — сказал сын, садясь подле нее и невольно прислушиваясь к женскому голосу из-за двери. Он знал, что
это был голос той дамы, которая встретилась ему при входе.
— Долли, милая! — сказала она, — я не хочу ни говорить тебе
за него, ни утешать;
это нельзя. Но, душенька, мне просто жалко, жалко тебя всею душой!
Оттого ли, что дети видели, что мама любила
эту тетю, или оттого, что они сами чувствовали в ней особенную прелесть; но старшие два, а
за ними и меньшие, как
это часто бывает с детьми, еще до обеда прилипли к новой тете и не отходили от нее.
В половине десятого особенно радостная и приятная вечерняя семейная беседа
за чайным столом у Облонских была нарушена самым, повидимому, простым событием, но
это простое событие почему-то всем показалось странным. Разговорившись об общих петербургских знакомых, Анна быстро встала.
Она зашла в глубь маленькой гостиной и опустилась на кресло. Воздушная юбка платья поднялась облаком вокруг ее тонкого стана; одна обнаженная, худая, нежная девичья рука, бессильно опущенная, утонула в складках розового тюника; в другой она держала веер и быстрыми, короткими движениями обмахивала свое разгоряченное лицо. Но, вопреки
этому виду бабочки, только что уцепившейся
за травку и готовой, вот-вот вспорхнув, развернуть радужные крылья, страшное отчаяние щемило ей сердце.
Константин не мог сказать, что он дорожит потому, что Николай несчастен и ему нужна дружба. Но Николай понял, что он хотел сказать именно
это, и нахмурившись взялся опять
за водку.
— Да не говори ей вы. Она
этого боится. Ей никто, кроме мирового судьи, когда ее судили
за то, что она хотела уйти из дома разврата, никто не говорил вы. Боже мой, что
это за бессмыслица на свете! — вдруг вскрикнул он. —
Эти новыя учреждения,
эти мировые судьи, земство, что
это за безобразие!
Но
это говорили его вещи, другой же голос в душе говорил, что не надо подчиняться прошедшему и что с собой сделать всё возможно. И, слушаясь
этого голоса, он подошел к углу, где у него стояли две пудовые гири, и стал гимнастически поднимать их, стараясь привести себя в состояние бодрости.
За дверью заскрипели шаги. Он поспешно поставил гири.
И вдруг всплывала радостная мысль: «через два года буду у меня в стаде две голландки, сама Пава еще может быть жива, двенадцать молодых Беркутовых дочерей, да подсыпать на казовый конец
этих трех — чудо!» Он опять взялся
за книгу.
Читала ли она, как героиня романа ухаживала
за больным, ей хотелось ходить неслышными шагами по комнате больного; читала ли она о том, как член парламента говорил речь, ей хотелось говорить
эту речь; читала ли она о том, как леди Мери ехала верхом
за стаей и дразнила невестку и удивляла всех своею смелостью, ей хотелось
это делать самой.
Неужели между мной и
этим офицером-мальчиком существуют и могут существовать какие-нибудь другие отношения, кроме тех, что бывают с каждым знакомым?» Она презрительно усмехнулась и опять взялась
за книгу, но уже решительно не могла понимать того, что читала.
— Он всё не хочет давать мне развода! Ну что же мне делать? (Он был муж ее.) Я теперь хочу процесс начинать. Как вы мне посоветуете? Камеровский, смотрите же
за кофеем — ушел; вы видите, я занята делами! Я хочу процесс, потому что состояние мне нужно мое. Вы понимаете ли
эту глупость, что я ему будто бы неверна, с презрением сказала она, — и от
этого он хочет пользоваться моим имением.
Вслед
за доктором приехала Долли. Она знала, что в
этот день должен быть консилиум, и, несмотря на то, что недавно поднялась от родов (она родила девочку в конце зимы), несмотря на то, что у ней было много своего горя и забот, она, оставив грудного ребенка и заболевшую девочку, заехала узнать об участи Кити, которая решалась нынче.
Теперь она знала всех их, как знают друг друга в уездном городе; знала, у кого какие привычки и слабости, у кого какой сапог жмет ногу; знала их отношения друг к другу и к главному центру, знала, кто
за кого и как и чем держится, и кто с кем и в чем сходятся и расходятся; но
этот круг правительственных, мужских интересов никогда, несмотря на внушения графини Лидии Ивановны, не мог интересовать ее, и она избегала его.
Третий круг наконец, где она имела связи, был собственно свет, — свет балов, обедов, блестящих туалетов, свет, державшийся одною рукой
за двор, чтобы не спуститься до полусвета, который члены
этого круга думали, что презирали, но с которым вкусы у него были не только сходные, но одни и те же.
Первое время Анна искренно верила, что она недовольна им
за то, что он позволяет себе преследовать ее; но скоро по возвращении своем из Москвы, приехав на вечер, где она думала встретить его, a его не было, она по овладевшей ею грусти ясно поняла, что она обманывала себя, что
это преследование не только не неприятно ей, но что оно составляет весь интерес ее жизни.
— А как я вспоминаю ваши насмешки! — продолжала княгиня Бетси, находившая особенное удовольствие в следовании
за успехом
этой страсти. — Куда
это все делось! Вы пойманы, мой милый.
И
за обедом расспрашивают, кто живет наверху в
этом доме.
Княгиня Бетси, не дождавшись конца последнего акта, уехала из театра. Только что успела она войти в свою уборную, обсыпать свое длинное бледное лицо пудрой, стереть ее, оправиться и приказать чай в большой гостиной, как уж одна
за другою стали подъезжать кареты к ее огромному дому на Большой Морской. Гости выходили на широкий подъезд, и тучный швейцар, читающий по утрам, для назидания прохожих,
за стеклянною дверью газеты, беззвучно отворял
эту огромную дверь, пропуская мимо себя приезжавших.
— Да что же? У Гримма есть басня: человек без тени, человек лишен тени. И
это ему наказанье
за что-то. Я никогда не мог понять, в чем наказанье. Но женщине должно быть неприятно без тени.
— Если
за нами никто не ходит как тень, то
это не доказывает, что мы имеем право осуждать.
— Вы помните, что я запретила вам произносить
это слово,
это гадкое слово, — вздрогнув сказала Анна; но тут же она почувствовала, что одним
этим словом: запретила она показывала, что признавала
за собой известные права на него и
этим самым поощряла его говорить про любовь.
— Входить во все подробности твоих чувств я не имею права и вообще считаю
это бесполезным и даже вредным, — начал Алексей Александрович. — Копаясь в своей душе, мы часто выкапываем такое, что там лежало бы незаметно. Твои чувства —
это дело твоей совести; но я обязан пред тобою, пред собой и пред Богом указать тебе твои обязанности. Жизнь наша связана, и связана не людьми, а Богом. Разорвать
эту связь может только преступление, и преступление
этого рода влечет
за собой тяжелую кару.
Было что-то ужасное и отвратительное в воспоминаниях о том,
за что было заплачено
этою страшною ценой стыда.
— Я не могу не помнить того, что есть моя жизнь.
За минуту
этого счастья…
Еще в первое время по возвращении из Москвы, когда Левин каждый раз вздрагивал и краснел, вспоминая позор отказа, он говорил себе: «так же краснел и вздрагивал я, считая всё погибшим, когда получил единицу
за физику и остался на втором курсе; так же считал себя погибшим после того, как испортил порученное мне дело сестры. И что ж? — теперь, когда прошли года, я вспоминаю и удивляюсь, как
это могло огорчать меня. То же будет и с
этим горем. Пройдет время, и я буду к
этому равнодушен».
Были в его прошедшем, как у всякого человека, сознанные им дурные поступки,
за которые совесть должна была бы мучать его; но воспоминание о дурных поступках далеко не так мучало его, как
эти ничтожные, но стыдные воспоминания.
Еще в феврале он получил письмо от Марьи Николаевны о том, что здоровье брата Николая становится хуже, но что он не хочет лечиться, и вследствие
этого письма Левин ездил в Москву к брату и успел уговорить его посоветоваться с доктором и ехать на воды
за границу.
Левин замолчал. Опять противопоставлялась
эта сила. Он знал, что, сколько они ни пытались, они не могли нанять больше сорока, тридцати семи, тридцати восьми рабочих
за настоящую цену; сорок нанимались, а больше нет. Но всё-таки он не мог не бороться.
Как всегда, у него
за время его уединения набралось пропасть мыслей и чувств, которых он не мог передать окружающим, и теперь он изливал в Степана Аркадьича и поэтическую радость весны, и неудачи и планы хозяйства, и мысли и замечания о книгах, которые он читал, и в особенности идею своего сочинения, основу которого, хотя он сам не замечал
этого, составляла критика всех старых сочинений о хозяйстве.
Но в
это самое мгновенье оба вдруг услыхали пронзительный свист, который как будто стегнул их по уху, и оба вдруг схватились
за ружья, и две молнии блеснули, и два удара раздались в одно и то же мгновение. Высоко летевший вальдшнеп мгновенно сложил крылья и упал в чащу, пригибая тонкие побеги.
— Оттого, что у него стачки с купцами; он дал отступного. Я со всеми ими имел дела, я их знаю. Ведь
это не купцы, а барышники. Он и не пойдет на дело, где ему предстоит десять, пятнадцать процентов, а он ждет, чтобы купить
за двадцать копеек рубль.
—
Это можно, — сказал Рябинин, садясь и самым мучительным для себя образом облокачиваясь на спинку кресла. — Уступить надо, князь. Грех будет. A деньги готовы окончательно, до одной копейки.
За деньгами остановки не бывает.
Он думал о том, что Анна обещала ему дать свиданье нынче после скачек. Но он не видал ее три дня и, вследствие возвращения мужа из-за границы, не знал, возможно ли
это нынче или нет, и не знал, как узнать
это. Он виделся с ней в последний раз на даче у кузины Бетси. На дачу же Карениных он ездил как можно реже. Теперь он хотел ехать туда и обдумывал вопрос, как
это сделать.