Неточные совпадения
Хотя мы знаем, что Евгений
Издавна чтенье разлюбил,
Однако ж несколько творений
Он из опалы исключил:
Певца Гяура и Жуана
Да с
ним еще два-три романа,
В
которых отразился век
И современный человек
Изображен довольно верно
С
его безнравственной душой,
Себялюбивой и сухой,
Мечтанью преданной безмерно,
С
его озлобленным умом,
Кипящим в действии пустом.
И вы, красотки молодые,
Которых позднею порой
Уносят дрожки удалые
По петербургской мостовой,
И вас покинул мой Евгений.
Отступник бурных наслаждений,
Онегин дома заперся,
Зевая, за перо взялся,
Хотел писать — но труд упорный
Ему был тошен; ничего
Не вышло
из пера
его,
И не попал
он в цех задорный
Людей, о коих не сужу,
Затем, что к
ним принадлежу.
С каждым годом притворялись окна в
его доме, наконец остались только два,
из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили
из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд
его обращался к бумажкам и перышкам,
которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился
он к покупщикам,
которые приезжали забирать у
него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили
его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на
них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться:
они обращались в пыль.
Муразов поклонился и прямо от князя отправился к Чичикову.
Он нашел Чичикова уже в духе, весьма покойно занимавшегося довольно порядочным обедом,
который был
ему принесен в фаянсовых судках
из какой-то весьма порядочной кухни. По первым фразам разговора старик заметил тотчас, что Чичиков уже успел переговорить кое с кем
из чиновников-казусников.
Он даже понял, что сюда вмешалось невидимое участие знатока-юрисконсульта.
Помещик, у
которого пахотные земли и недостает крестьян обработывать, а
он завел свечной завод,
из Лондона мастеров выписал свечных, торгашом сделался!
Если бы хоть кто-нибудь
из тех людей,
которые любят добро, да употребили бы столько усилий для
него, как вы для добыванья своей копейки!.. да умели бы так пожертвовать для добра и собственным самолюбием, и честолюбием, не жалея себя, как вы не жалели для добыванья своей копейки!..
Только одна половина
его была озарена светом, исходившим
из окон; видна была еще лужа перед домом, на
которую прямо ударял тот же свет.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и
он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» —
ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись
из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали
ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных
им мест,
которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?
Одна
из них нарочно прошла мимо
его, чтобы дать
ему это заметить, и даже задела блондинку довольно небрежно толстым руло своего платья, а шарфом,
который порхал вокруг плеч ее, распорядилась так, что
он махнул концом своим ее по самому лицу; в то же самое время позади
его из одних дамских уст изнеслось вместе с запахом фиалок довольно колкое и язвительное замечание.
Чичиков, вынув
из кармана бумажку, положил ее перед Иваном Антоновичем,
которую тот совершенно не заметил и накрыл тотчас ее книгою. Чичиков хотел было указать
ему ее, но Иван Антонович движением головы дал знать, что не нужно показывать.
То направлял
он прогулку свою по плоской вершине возвышений, в виду расстилавшихся внизу долин, по
которым повсюду оставались еще большие озера от разлития воды; или же вступал в овраги, где едва начинавшие убираться листьями дерева отягчены птичьими гнездами, — оглушенный карканьем ворон, разговорами галок и граньями грачей, перекрестными летаньями, помрачавшими небо; или же спускался вниз к поемным местам и разорванным плотинам — глядеть, как с оглушительным шумом неслась повергаться вода на мельничные колеса; или же пробирался дале к пристани, откуда неслись, вместе с течью воды, первые суда, нагруженные горохом, овсом, ячменем и пшеницей; или отправлялся в поля на первые весенние работы глядеть, как свежая орань черной полосою проходила по зелени, или же как ловкий сеятель бросал
из горсти семена ровно, метко, ни зернышка не передавши на ту или другую сторону.
(
Из записной книжки Н.В. Гоголя.)] густой щетиною вытыкавший из-за ивы иссохшие от страшной глушины, перепутавшиеся и скрестившиеся листья и сучья, и, наконец, молодая ветвь клена, протянувшая сбоку свои зеленые лапы-листы, под один
из которых забравшись бог весть каким образом, солнце превращало
его вдруг в прозрачный и огненный, чудно сиявший в этой густой темноте.
Даже сам Собакевич,
который редко отзывался о ком-нибудь с хорошей стороны, приехавши довольно поздно
из города и уже совершенно раздевшись и легши на кровать возле худощавой жены своей, сказал ей: «Я, душенька, был у губернатора на вечере, и у полицеймейстера обедал, и познакомился с коллежским советником Павлом Ивановичем Чичиковым: преприятный человек!» На что супруга отвечала: «Гм!» — и толкнула
его ногою.
Трудное дело хозяйства становилось теперь так легко и понятно и так казалось свойственно самой
его натуре, что начал помышлять
он сурьезно о приобретении не воображаемого, но действительного поместья;
он определил тут же на деньги,
которые будут выданы
ему из ломбарда за фантастические души, приобресть поместье уже не фантастическое.
Наконец бричка, сделавши порядочный скачок, опустилась, как будто в яму, в ворота гостиницы, и Чичиков был встречен Петрушкою,
который одною рукою придерживал полу своего сюртука, ибо не любил, чтобы расходились полы, а другою стал помогать
ему вылезать
из брички. Половой тоже выбежал, со свечою в руке и салфеткою на плече. Обрадовался ли Петрушка приезду барина, неизвестно, по крайней мере,
они перемигнулись с Селифаном, и обыкновенно суровая
его наружность на этот раз как будто несколько прояснилась.
Только что
он был удостоен перевода в этот высший курс как один
из самых лучших, — вдруг несчастие: необыкновенный наставник,
которого одно одобрительное слово уже бросало
его в сладкий трепет, скоропостижно умер.
Приобретение — вина всего; из-за
него произвелись дела,
которым свет дает название не очень чистых.
Дело требовало большой внимательности:
оно состояло в подбирании
из нескольких десятков дюжин карт одной талии, но самой меткой, на
которую можно было бы понадеяться, как на вернейшего друга.
Потом сорóка бултыхнула вместе с тележкою в яму,
которою начинался узкий переулок, весь стремившийся вниз и запруженный грязью; долго работала она там всеми силами и месила ногами, подстрекаемая и горбуном, и самим барином, и наконец втащила
их в небольшой дворик, стоявший на косогоре с двумя расцветшими яблонями пред стареньким домиком и садиком позади
его, низеньким, маленьким, состоявшим только
из рябины, бузины и скрывавшейся во глубине ее деревянной будочки, крытой драньем, с узеньким матовым окошечком.
Сам же
он во всю жизнь свою не ходил по другой улице, кроме той,
которая вела к месту
его службы, где не было никаких публичных красивых зданий; не замечал никого
из встречных, был ли
он генерал или князь; в глаза не знал прихотей, какие дразнят в столицах людей, падких на невоздержанье, и даже отроду не был в театре.
Так и Чичикову заметилось все в тот вечер: и эта малая, неприхотливо убранная комнатка, и добродушное выраженье, воцарившееся в лице хозяина, и поданная Платонову трубка с янтарным мундштуком, и дым,
который он стал пускать в толстую морду Ярбу, и фырканье Ярба, и смех миловидной хозяйки, прерываемый словами: «Полно, не мучь
его», — и веселые свечки, и сверчок в углу, и стеклянная дверь, и весенняя ночь,
которая оттоле на
них глядела, облокотясь на вершины дерев,
из чащи
которых высвистывали весенние соловьи.
Надворные советники, может быть, и познакомятся с
ним, но те,
которые подобрались уже к чинам генеральским, те, бог весть, может быть, даже бросят один
из тех презрительных взглядов,
которые бросаются гордо человеком на все, что ни пресмыкается у ног
его, или, что еще хуже, может быть, пройдут убийственным для автора невниманием.
— Партии нет возможности оканчивать, — говорил Чичиков и заглянул в окно.
Он увидел свою бричку,
которая стояла совсем готовая, а Селифан ожидал, казалось, мановения, чтобы подкатить под крыльцо, но
из комнаты не было никакой возможности выбраться: в дверях стояли два дюжих крепостных дурака.
Из буфета ли
он вырвался или
из небольшой зеленой гостиной, где производилась игра посильнее, чем в обыкновенный вист, своей ли волею или вытолкали
его, только
он явился веселый, радостный, ухвативши под руку прокурора,
которого, вероятно, уже таскал несколько времени, потому что бедный прокурор поворачивал на все стороны свои густые брови, как бы придумывая средство выбраться
из этого дружеского подручного путешествия.
— Есть у меня, пожалуй, трехмиллионная тетушка, — сказал Хлобуев, — старушка богомольная: на церкви и монастыри дает, но помогать ближнему тугенька. А старушка очень замечательная. Прежних времен тетушка, на
которую бы взглянуть стоило. У ней одних канареек сотни четыре. Моськи, и приживалки, и слуги, каких уж теперь нет. Меньшому
из слуг будет лет шестьдесят, хоть она и зовет
его: «Эй, малый!» Если гость как-нибудь себя не так поведет, так она за обедом прикажет обнести
его блюдом. И обнесут, право.
Он то и дело подливал да подливал; чего ж не допивали гости, давал допить Алексаше и Николаше,
которые так и хлопали рюмка за рюмкой, а встали из-за стола — как бы ни в чем не бывали, точно выпили по стакану воды.
— А что, вы уж собираетесь ехать? — сказал
он, заметив небольшое движение,
которое сделал Чичиков для того только, чтобы достать
из кармана платок.
Он заглянул и в городской сад,
который состоял
из тоненьких дерев, дурно принявшихся, с подпорками внизу, в виде треугольников, очень красиво выкрашенных зеленою масляною краскою.
Но как ни исполнен автор благоговения к тем спасительным пользам,
которые приносит французский язык России, как ни исполнен благоговения к похвальному обычаю нашего высшего общества, изъясняющегося на
нем во все часы дня, конечно,
из глубокого чувства любви к отчизне, но при всем том никак не решается внести фразу какого бы ни было чуждого языка в сию русскую свою поэму.
Инспектор врачебной управы вдруг побледнел;
ему представилось бог знает что: не разумеются ли под словом «мертвые души» больные, умершие в значительном количестве в лазаретах и в других местах от повальной горячки, против
которой не было взято надлежащих мер, и что Чичиков не есть ли подосланный чиновник
из канцелярии генерал-губернатора для произведения тайного следствия.
Последние слова
он уже сказал, обратившись к висевшим на стене портретам Багратиона и Колокотрони, [Колокотрони — участник национально-освободительного движения в Греции в 20-х г. XIX в.] как обыкновенно случается с разговаривающими, когда один
из них вдруг, неизвестно почему, обратится не к тому лицу, к
которому относятся слова, а к какому-нибудь нечаянно пришедшему третьему, даже вовсе незнакомому, от
которого знает, что не услышит ни ответа, ни мнения, ни подтверждения, но на
которого, однако ж, так устремит взгляд, как будто призывает
его в посредники; и несколько смешавшийся в первую минуту незнакомец не знает, отвечать ли
ему на то дело, о
котором ничего не слышал, или так постоять, соблюдши надлежащее приличие, и потом уже уйти прочь.
Чичиков налил стакан
из первого графина — точно липец,
который он некогда пивал в Польше: игра как у шампанского, а газ так и шибнул приятным кручком изо рта в нос.
Нужно тебе знать, что
он мошенник и в
его лавке ничего нельзя брать: в вино мешает всякую дрянь: сандал, жженую пробку и даже бузиной, подлец, затирает; но зато уж если вытащит
из дальней комнатки,
которая называется у
него особенной, какую-нибудь бутылочку — ну просто, брат, находишься в эмпиреях.
Так проводили жизнь два обитателя мирного уголка,
которые нежданно, как
из окошка, выглянули в конце нашей поэмы, выглянули для того, чтобы отвечать скромно на обвиненье со стороны некоторых горячих патриотов, до времени покойно занимающихся какой-нибудь философией или приращениями на счет сумм нежно любимого
ими отечества, думающих не о том, чтобы не делать дурного, а о том, чтобы только не говорили, что
они делают дурное.
Гораздо замечательнее был наряд
его: никакими средствами и стараньями нельзя бы докопаться,
из чего состряпан был
его халат: рукава и верхние полы до того засалились и залоснились, что походили на юфть, [Юфть — грубая кожа.] какая идет на сапоги; назади вместо двух болталось четыре полы,
из которых охлопьями лезла хлопчатая бумага.
— Щи, моя душа, сегодня очень хороши! — сказал Собакевич, хлебнувши щей и отваливши себе с блюда огромный кусок няни, известного блюда,
которое подается к щам и состоит
из бараньего желудка, начиненного гречневой кашей, мозгом и ножками. — Эдакой няни, — продолжал
он, обратившись к Чичикову, — вы не будете есть в городе, там вам черт знает что подадут!
Он заглянул в щелочку двери,
из которой она было высунула голову, и, увидев ее, сидящую за чайным столиком, вошел к ней с веселым и ласковым видом.
Или кто-нибудь
из старых друзей
его вспоминал о
нем и присылал
ему деньги; или какая-нибудь проезжая незнакомка, нечаянно услышав о
нем историю, с стремительным великодушьем женского сердца присылала
ему богатую подачу; или выигрывалось где-нибудь в пользу
его дело, о
котором он никогда и не слышал.
Можно было сравнить
его внутреннее состояние души с разобранным строеньем,
которое разобрано с тем, чтобы строить
из него же новое; а новое еще не начиналось, потому что не пришел от архитектора определительный план и работники остались в недоуменье.
— Да, конечно, мертвые, — сказал Собакевич, как бы одумавшись и припомнив, что
они в самом деле были уже мертвые, а потом прибавил: — Впрочем, и то сказать: что
из этих людей,
которые числятся теперь живущими? Что это за люди? Мухи, а не люди.
Тут же вскочил
он с постели, не посмотрел даже на свое лицо,
которое любил искренно и в
котором, как кажется, привлекательнее всего находил подбородок, ибо весьма часто хвалился
им перед кем-нибудь
из приятелей, особливо если это происходило во время бритья.
Уже стул,
которым он вздумал было защищаться, был вырван крепостными людьми
из рук
его, уже, зажмурив глаза, ни жив ни мертв,
он готовился отведать черкесского чубука своего хозяина, и бог знает чего бы ни случилось с
ним; но судьбам угодно было спасти бока, плеча и все благовоспитанные части нашего героя.
— Поставь самовар, слышишь, да вот возьми ключ да отдай Мавре, чтобы пошла в кладовую: там на полке есть сухарь
из кулича,
который привезла Александра Степановна, чтобы подали
его к чаю!..
— Эй, Пелагея! — сказала помещица стоявшей около крыльца девчонке лет одиннадцати, в платье
из домашней крашенины и с босыми ногами,
которые издали можно было принять за сапоги, так
они были облеплены свежею грязью. — Покажи-ка барину дорогу.
Во время обедни у одной
из дам заметили внизу платья такое руло, [Рулó — обруч
из китового уса, вшитый в юбку.]
которое растопырило
его на полцеркви, так что частный пристав, находившийся тут же, дал приказание подвинуться народу подалее, то есть поближе к паперти, чтоб как-нибудь не измялся туалет ее высокоблагородия.
Изредка доходили до слуха
его какие-то, казалось, женские восклицания: «Врешь, пьяница! я никогда не позволяла
ему такого грубиянства!» — или: «Ты не дерись, невежа, а ступай в часть, там я тебе докажу!..» Словом, те слова,
которые вдруг обдадут, как варом, какого-нибудь замечтавшегося двадцатилетнего юношу, когда, возвращаясь
из театра, несет
он в голове испанскую улицу, ночь, чудный женский образ с гитарой и кудрями.
В продолжение сих дней
он полоскал беспрестанно горло молоком с фигой,
которую потом съедал, и носил привязанную к щеке подушечку
из ромашки и камфары.
Он не участвовал в ночных оргиях с товарищами,
которые, несмотря на строжайший присмотр, завели на стороне любовницу — одну на восемь человек, — ни также в других шалостях, доходивших до кощунства и насмешек над самою религиею из-за того только, что директор требовал частого хожденья в церковь и попался плохой священник.
Он вступил в темные широкие сени, от
которых подуло холодом, как
из погреба.
Поздно уже, почти в сумерки, возвратился
он к себе в гостиницу,
из которой было вышел в таком хорошем расположении духа, и от скуки велел подать себе чаю.