Неточные совпадения
Подумайте! миллионы людей изнемогают, прикованные к земле и к труду, не справляясь ни о почках, ни о легких и зная только одно: что
они повинны работе, — и вдруг
из этого беспредельного кабального моря выделяется горсть празднолюбцев,
которые самовластно декретируют, что для кого-то и для чего-то нужно, чтоб почки действовали у
них в исправности!
Я очень хорошо понимаю, что среди этих отлично возделанных полей речь идет совсем не о распределении богатств, а исключительно о накоплении
их; что эти поля, луга и выбеленные жилища принадлежат таким же толстосумам-буржуа, каким в городах принадлежат дома и лавки, и что за каждым
из этих толстосумов стоят десятки кнехтов 19, в пользу
которых выпадает очень ограниченная часть этого красивого довольства.
Я помню, иду я в разгар одного
из таких дележей по Невскому и думаю: непременно встречу кого-нибудь
из знакомых,
который хоть что-нибудь да утащил. Узнаю, как и что, да тут же уж кстати и поздравлю с благополучным похищением. И точно, едва я успел сойти с Аничкина моста, смотрю,
его превосходительство Петр Петрович идет.
Даже трещина в черепе,
которая постепенно, по мере утолщения формулярного списка, у каждого
из них образовывается, — и та не представляется мне зазорною, ибо я знаю, что она установлена для того, чтоб предписания начальства быстрее доходили по назначению.
Театр представляет шоссированную улицу немецкой деревни. Мальчик в штанах стоит под деревом и размышляет о том, как
ему прожить на свете, не огорчая своих родителей. Внезапно в средину улицы вдвигается обыкновенная русская лужа,
из которой выпрыгивает Мальчик без штанов.
Мальчик в штанах. Здесь, под Бромбергом, этого нет, но матушка моя,
которая родом из-под Вюрцбурга, сказывала, что в тамошней стороне все дороги обсажены плодовыми деревьями. И когда наш старый добрый император получил эти земли в награду за свою мудрость и храбрость, то
его немецкое сердце очень радовалось, что отныне баденские, баварские и другие каштаны будут съедаемы
его дорогой и лояльной Пруссией.
Везде подозрение, везде донос, везде на страже стоит тысячеокий Колупаев,
которому, конечно, невыгодно, чтоб"обеспеченный наделом"человек выскользнул
из его загребистых рук.
И что же! выискался профессор,
который не только не проглотил этого слова, не только не подавился
им в виду десятков юношей, внимавших
ему, не только не выразился хоть так, что как, дескать, ни печально такое орудие, но при известных формах общежития представляется затруднительным обойти
его, а прямо и внятно повествовал, что кнут есть одна
из форм, в
которых высшая идея правды и справедливости находит себе наиболее приличное осуществление.
Курзал прибодряется и расцвечивается флагами и фонарями самых причудливых форм и сочетаний; лужайки около
него украшаются вычурными цветниками, с изображением официальных гербов; армия лакеев стоит, притаив дыхание, готовая по первому знаку ринуться вперед; в кургаузе, около источников, появляются дородные вассерфрау 12; всякий частный дом превращается в Privat-Hotel, напоминающий невзрачную провинциальную русскую гостиницу (к счастию, лишенную клопов), с дерюгой вместо постельного белья и с какими-то нелепыми подушками,
которые расползаются при первом прикосновении головы; владельцы этих домов, зимой ютившиеся в конурах ради экономии в топливе, теперь переходят в еще более тесные конуры ради прибытка; соседние деревни, не покладывая рук, доят коров, коз, ослиц и щупают кур; на всяком перекрестке стоят динстманы, пактрегеры 13 и прочий подневольный люд, пришедший с специальною целью за грош продать душу; и тут же рядом ржут лошади, ревут ослы и без оглядки бежит жид, сам еще не сознавая зачем, но чуя, что
из каждого кармана пахнет талером или банковым билетом.
Всякий народ тут: чиновные и нечиновные, больные и здоровые, канальи и честные люди, бонапартисты и простые, застенчивые люди,
которые никак не могут прийти в себя от изумления, какое горькое волшебство привело
их в соприкосновение со всем этим людом,
которого они не искали и незнание
которого составляло одну
из счастливейших привилегий
их существования.
Тогда как за границу вы уже, по преданию, являетесь с требованием чего-то грандиозного и совсем-совсем нового (мне, за мои деньги, подавай!) и, вместо того, встречаете путь, усеянный кокотками,
которые различаются друг от друга только тем, что одни
из них въезжают на горы в колясках, а другие, завидуя и впривскочку, взбираются пешком.
Поэтому прочие бесшабашные советники, добывшие свои чины повадливостью и тщательно расчесанными на затылках проборами, перекидывались с
ними двумя-тремя учтивостями и устремлялись дальше, как бы задыхаясь в атмосфере старческих грехов,
которую распространяли кругом себя вышедшие
из употребления сановники.
По западным понятиям,"неотносящимся"делом называется или то, к
которому человек недостаточно приготовлен, или то, для успешного ведения
которого он не имеет соответствующих способностей, или, наконец, то,
из которого он, вследствие своей нравственной испорченности, может сделать источник злоупотреблений.
Затем, когда принесли gigot de pre-sale, [филе
из барашка] то
он, памятуя, что все расходы по питанию приняты мной на себя, почти моментально проглотил свой кусок, совершив при этом целый ряд поступков,
которые привели меня в изумление.
— Позвольте, дорогой сенатор! — прервал я
его, — вероятно, кто-нибудь
из русских"веселых людей"ради шутки уверил вас, что каторга есть удел всех русских на земле. Но это неправильно. Каторгою по-русски называется такой образ жизни,
который присвоивается исключительно людям, не выполняющим начальственных предписаний. Например, если не приказано на улице курить, а я курю — каторга! если не приказано в пруде публичного сада рыбу ловить, а я ловлю — каторга!
Из них выделялись: направо Кассаньяк-отец,
которому недоставало только бубнового туза на спину, чтоб быть в полной парадной форме; налево — Гамбетта,
который, как капельмейстер оркестром, ловко дирижировал «левою» и «республиканским союзом».
Положим, что Клемансо виноват; положим, что, кроме Клемансо, наберется и еще человек десять, двадцать зачинщиков,
которые сдабривали
его суконную речь криками:"bravo! tres bien!"[браво! отлично!] — но что же
из этого?
Обращаюсь ко всем jeunes premiers [любовникам] сороковых годов: кто
из них подозревал, что у
него есть какой-то седалищный нерв,
который может наделать переполоха в столь обыкновенном деле, как «чуждых удовольствий любопытство»?
Знает ли
он, что вот этот самый обрывок сосиски,
который как-то совсем неожиданно вынырнул из-под груды загадочных мясных фигурок, был вчера ночью обгрызен в Maison d'Or [«Золотом доме» (ночной ресторан)] генерал-майором Отчаянным в сообществе с la fille Kaoulla? знает ли
он, что в это самое время Юханцев, по сочувствию, стонал в Красноярске, а члены взаимного поземельного кредита восклицали: «Так вот она та пропасть,
которая поглотила наши денежки!» Знает ли
он, что вот этой самой рыбьей костью (на ней осталось чуть-чуть мясца) русский концессионер Губошлепов ковырял у себя в зубах, тщетно ожидая в кафе Риш ту же самую Кауллу и мысленно ропща: сколько тыщ уж эта шельма
из меня вымотала, а все только одни разговоры разговаривает!
Однако ж и
он не сразу удовлетворил буржуа (казался слишком трудным), так что романы
его долгое время пользовались гораздо большею известностью за границей (особенно в России), нежели во Франции."Ассомуар"[«Западня»] был первым произведением, обратившим на Зола серьезное внимание
его соотечественников, да и то едва ли не потому, что в
нем на первом плане фигурируют представители тех «новых общественных наслоений»59, о близком нашествии
которых, почти в то же самое время, несколько рискованно возвещал сфинкс Гамбетта (Наполеон III любил, чтоб
его называли сфинксом; Гамбетта — тоже) в одной
из своих речей.
Около Зола стоит целая школа последователей,
из которых одни рабски подражают
ему, другие — выказывают поползновение идти еще дальше в смысле деталей.
И начнется у
них тут целодневное метание
из улицы в улицу, с бульвара на бульвар, и потянется тот неясный замоскворецкий разговор, в
котором ни одно слово не произносится в прямом смысле и ни одна мысль не может быть усвоена без помощи образа…
Под стать
ему была и жена
его, Зоя Филипьевна, женщина рослая, сложенная на манер Венеры Милосской, с русским круглым и смугло-румяным лицом, на
котором алели пунцовые губы и несколько чересчур пристально выглядывали из-под соболиных бровей серые выпученные глаза.
Ради вящего сходства,
он даже прихватил парочку тайных советников,
из русских ресторанных habituИs, [завсегдатаев]
которые, должно быть, еще накануне пронюхали, что русский купчина будет справлять именины, и с утра, выбритые и с подвитыми висками, подстерегали нас.
В среде, где нет ни подлинного дела, ни подлинной уверенности в завтрашнем дне, пустяки играют громадную роль. 1 Это единственный ресурс, к
которому прибегает человек, чтоб не задохнуться окончательно, и в то же время это легчайшая форма жизни, так как все проявления ее заключаются в непрерывном маятном движении от одного предмета к другому, без плана, без очереди, по мере того как
они сами собой выплывают
из бездны случайностей!
Все проекты,
которыми"знатные иностранцы", воротившись
из Парижа, радуют Россию, принадлежат
ему, Капотту.
И, действительно, в первое время дела
его пошли блистательно, потому что, независимо от бильярдной,
он содержал еще маркитантскую,
из которой в долг отпускал закуски и вино.
Из дальнейших расспросов оказалось, что в этом деле заинтересован, в качестве мецената, капиталист Губошлепов,
который, на приведение
его в ясность, пожертвовал миллион рублей.
Из них по пяти тысяч выдал каждому статистику вперед, а остальные девятьсот девяносто тысяч спрятал в свой письменный стол и запер на ключ, сказав...
И если бы мы все следовали
их примеру, если б всякий
из нас глядел только в ту точку,
которая у
него перед носом, — насколько человечество было бы счастливее!
Боязнь за"шкуру", за завтрашний день — вот основной тезис,
из которого отправляется современный русский человек, и это смутное ожидание вечно грозящей опасности уничтожает в
нем не только позыв к деятельности, но и к самой жизни.
Да если б
он думал иначе, если б
он не ждал, что сама жизнь непосредственно поступится чем-нибудь в пользу
его, то
он и не добывал бы, ценою смертного боя, материалы,
из которых созидаются исторические утешения.
А затем выбросит в общую яму
его труп и будет туда валить новые и новые трупы,
из массы
которых история, со временем, выработает свои"утешения".
— Ну-с, так это исходный пункт. Простить — это первое условие, но с тем, чтоб впредь в тот же грех не впадать, — это второе условие. Итак, будем говорить откровенно. Начнем с народа. Как земец, я живу с народом, наблюдаю за
ним и знаю
его. И убеждение,
которое я вынес
из моих наблюдений, таково: народ наш представляет собой образец здорового организма,
который никакие обольщения не заставят сойти с прямого пути. Согласны?
Сравните
их с этим не помнящим родства Маратом,
которого я только что оставил, — и вы сразу почувствуете, как
из области не особенно блестящей, но все-таки человеческой, переноситесь в область чистейшего истуканства.
Неточные совпадения
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений //
Он из опалы исключил: // Певца Гяура и Жуана // Да с
ним еще два-три романа, // В
которых отразился век // И современный человек // Изображен довольно верно // С
его безнравственной душой, // Себялюбивой и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С
его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
И вы, красотки молодые, //
Которых позднею порой // Уносят дрожки удалые // По петербургской мостовой, // И вас покинул мой Евгений. // Отступник бурных наслаждений, // Онегин дома заперся, // Зевая, за перо взялся, // Хотел писать — но труд упорный //
Ему был тошен; ничего // Не вышло
из пера
его, // И не попал
он в цех задорный // Людей, о коих не сужу, // Затем, что к
ним принадлежу.
С каждым годом притворялись окна в
его доме, наконец остались только два,
из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили
из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд
его обращался к бумажкам и перышкам,
которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился
он к покупщикам,
которые приезжали забирать у
него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили
его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на
них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться:
они обращались в пыль.
Муразов поклонился и прямо от князя отправился к Чичикову.
Он нашел Чичикова уже в духе, весьма покойно занимавшегося довольно порядочным обедом,
который был
ему принесен в фаянсовых судках
из какой-то весьма порядочной кухни. По первым фразам разговора старик заметил тотчас, что Чичиков уже успел переговорить кое с кем
из чиновников-казусников.
Он даже понял, что сюда вмешалось невидимое участие знатока-юрисконсульта.
Помещик, у
которого пахотные земли и недостает крестьян обработывать, а
он завел свечной завод,
из Лондона мастеров выписал свечных, торгашом сделался!