Неточные совпадения
За это, даже на том недалеком финском побережье, где я живу, о русском языке между финнами и слыхом не слыхать. А новейшие русские колонизаторы выучили
их только трем словам: «риби» (грибы), «ривенник» (гривенник) и «двуривенник». Тем не менее в селе Новая-Кирка есть финны
из толстосумов (торговцы),
которые говорят по-русски довольно внятно.
Чтобы вполне оценить гнетущее влияние «мелочей», чтобы ощутить
их во всей осязаемости, перенесемся
из больших центров в глубь провинции. И чем глубже, тем яснее и яснее выступит ненормальность условий, в
которые поставлено человеческое существование. [Прошу читателя иметь в виду, что я говорю не об одной России: почти все европейские государства в этом отношении устроены на один образец. (Прим. М. Е. Салтыкова-Щедрина.)]
Все это я не во сне видел, а воочию. Я слышал, как провинция наполнялась криком, перекатывавшимся
из края в край; я видел и улыбки, и нахмуренные брови; я ощущал
их действие на самом себе. Я помню так называемые «столкновения», в
которых один толкался, а другой думал единственно о том, как бы
его не затолкали вконец. Я не только ничего не преувеличиваю, но, скорее, не нахожу настоящих красок.
А ежели и остались немногие
из недавних «старых», то
они так легко выдержали процесс переодевания, что опознать в
них людей,
которые еще накануне плели лапти с подковыркою, совсем невозможно.
Его смущал вопрос об удалении нечистот
из помещений фаланстеров, и для разрешения
его он прибегнул к когортам самоотверженных, тогда как в недалеком будущем дело устроилось проще — при помощи ватерклозетов, дренажа, сточных труб и, наконец, целого подземного города, образец
которого мы видим в катакомбах Парижа.
И
он, не успевши отдохнуть с дороги, обходит двор, осматривает, все ли везде в порядке, задан ли скоту корм, жиреет ли поросенок,
которого откармливают на продажу, не стерлась ли ось в телеге, на месте ли чеки, не подгнили ли слеги на крыше двора, можно ли надеяться, что вон этот столб, один
из тех,
которые поддерживают двор, некоторое время еще простоит.
У
него дом больше — такой достался
ему при поступлении на место; в этом доме, не считая стряпущей, по крайней мере, две горницы,
которые отапливаются зимой «по-чистому», и это требует лишних дров;
он круглый год нанимает работницу, а на лето и работника, потому что земли у
него больше, а стало быть, больше и скота — одному с попадьей за всем недоглядеть; одежда
его и жены дороже стоит, хотя бы ни
он, ни она не имели никаких поползновений к франтовству; для
него самовар почти обязателен, да и закуска в запасе имеется, потому что
его во всякое время может посетить нечаянный гость: благочинный, ревизор
из уездного духовного правления, чиновник, приехавший на следствие или по другим казенным делам, становой пристав, волостной старшина, наконец, просто проезжий человек, за метелью или непогодой не решающийся продолжать путь.
— Мы и сами в ту пору дивились, — сообщает, в свою очередь, староста (
из местных мужичков),
которого он на время своего отсутствия, по случаю совершения купчей и первых закупок, оставил присмотреть за усадьбой. — Видите — в поле еще снег не тронулся, в лес проезду нет, а вы осматривать приехали. Старый-то барин садовнику Петре цалковый-рупь посулил, чтоб вас в лес провез по меже: и направо и налево — все, дескать,
его лес!
Наконец, нельзя терять
из вида и того, что старший сын совсем уж поспел — хоть сейчас вези в гимназию. Убежденный помещик начинает задумываться и все больше и больше обращается к прошлому. У
него много товарищей; некоторые
из них уж действительные статские советники, а один даже тайный советник есть. Все получают содержание,
которое их обеспечивает; сверх того, большинство участвует в промышленных компаниях, пользуется учредительскими паями…
Земли у
него немного, десятин пятьсот с небольшим.
Из них сто под пашней в трех полях (
он держится отцовских порядков), около полутораста под лесом, слишком двести под пустошами да около пятидесяти под лугом; болотце есть, острец в
нем хорошо растет, а кругом по мокрому месту, травка мяконькая. Но нет той пяди,
из которой он не извлекал бы пользу, кроме леса,
который он, до поры до времени, бережет. И, благодарение создателю, живет, — не роскошествует, но и на недостатки не жалуется.
В большинстве случаев, кроме официального приговора, давался еще дополнительный,
которым постановлялось: никому другому в деревне другого кабака не разрешать и никому
из членов общества в кабаках соседних деревень не пить, под опасением штрафа, а пить исключительно у
него, имярек, мироеда.
Он заразился честолюбием и пытается проникнуть в тайны внутренней политики,
которая, таким образом, делается одним
из видов высшего шалопайства.
Вообще жизнь
его устроилась, попала в окончательную колею,
из которой уже не выйдет ни тревог, ни волнений, ничего впереди, кроме неосмысленной фразы: que tout est a recommencer.
"Вчера скончался Сергей Семенович Ростокин, один
из самых ревностных реформаторов последнего времени. Еще накануне
он беседовал с друзьями об одном проекте,
который составлял предмет
его постоянных забот, и в этой беседе, внезапно, на порвавшемся слове, застигла
его смерть… Мир праху твоему, честный труженик!"
По выходе
из школы
он быстро втянулся в служебный круговорот (благо, служба была обязательная и место уже в перспективе имелось наготове) и даже усвоил себе известную терминологию,
которою, однако ж, покамест пользовался как бы шутя.
У
него не было француза-слуги, а выписан был
из деревни для прислуг сын родительской кухарки, мальчик лет четырнадцати, неумелый и неловкий,
которого он, однако ж, скоро так вышколил, что в квартире
его все блестело, сапоги были хорошо вычищены и на платье ни соринки.
В одиннадцать часов
он выходил на прогулку. Помня завет отца,
он охранял свое здоровье от всяких случайностей.
Он инстинктивно любил жизнь, хотя еще не знал ее. Поэтому
он был в высшей степени аккуратен и умерен в гигиеническом смысле и считал часовую утреннюю прогулку одним
из главных предохранительных условий в этом отношении. На прогулке
он нередко встречался с отцом (
он даже искал этих встреч),
которому тоже предписаны были ежедневные прогулки для предупреждения излишнего расположения к дебелости.
В полдень Люберцев уже на службе, серьезный и сосредоточенный. Покуда у
него нет определенной должности; но швейцар Никита,
который тридцать лет стоит с булавой в департаментских сенях, уже угадал
его и выражается прямо, что Евгений Филиппыч
из молодых да ранний.
В этих присматриваньях идет время до шести часов. Скучное, тягучее время, но Люберцев бодро высиживает
его, и не потому, что — кто знает? вдруг случится в
нем надобность! — а просто потому, что
он сознает себя одною
из составных частей этой машины, функции
которой совершаются сами собой. Затем нелишнее, конечно, чтобы и директор видел, что
он готов и ждет только мановения.
Однако бывают и противоречия, не то чтобы очень радикальные, а все-таки не столь всецело отдающие индивидуума в жертву государству. Середка на половине. Но Люберцев не формализируется противоречиями, ибо знает, что du choc des opinions jaillit la verite. [
из столкновения мнений рождается истина (франц.)] Терпимость — это одно
из достоинств,
которым он особенно дорожит, но, конечно, в пределах. Сам
он не отступит ни на пядь, но выслушает всегда благосклонно.
Шаг этот был важен для Люберцева в том отношении, что открывал
ему настежь двери в будущее.
Ему дали место помощника столоначальника. Это было первое звено той цепи,
которую ему предстояло пройти. Сравнительно новое
его положение досталось
ему довольно легко. Прошло лишь семь-восемь месяцев по выходе
из школы, и
он, двадцатилетний юноша, уже находился в служебном круговороте, в качестве рычага государственной машины. Рычага маленького, почти незаметного, а все-таки…
Генечка последовал и этому совету.
Он даже сошелся с Ростокиным, хотя должен был, так сказать, привыкать к
его обществу. Через Ростокина
он надеялся проникнуть дальше, устроить такие связи, о каких отец и не мечтал. Однако ж сердце все-таки тревожилось воспоминанием о товарищах, на глазах
которых он вступил в жизнь и
из которых значительная часть уже отшатнулась от
него. С одним
из них он однажды встретился.
Для постыдного и люди должны быть постыдные, прожженные, дошлые люди,
которые могут и пролезть, и вылезть, и сухими
из воды выйти, — куда же
им с
их простотой! ведь
им и на ум ничего постыдного не придет!
Он сам определенно не сознает, что привело
его из глубины провинции в Петербург. Учиться и, для того чтобы достигнуть этого, отыскать работу,
которая давала бы средства хоть для самого скудного существования, — вот единственная мысль,
которая смутно бродит в
его голове.
Затем она, без всякой назойливости, а просто
из доброго участия, расспросила
его о средствах,
которыми он располагает, и об
его надеждах в будущем.
Он не просто читает, но и вникает; не только вникает, но и истолковывает каждое слово, пестрит поля страниц вопросительными знаками и заметками, в
которых заранее произносит над писателем суд, сообщает о вынесенных
из чтения впечатлениях друзьям, жене, детям, брызжет, по поводу
их, слюною в департаментах и канцеляриях, наполняет воплями кабинеты и салоны, убеждает, грозит, доказывает существование вулкана, витийствует на тему о потрясении основ и т. д.
Встречаются такие ненавистники,
которых даже прочие собраты по ремеслу инстинктивно чуждаются,
из опасения не поспеть за
ними и быть сопричисленными к разряду неблагонадежных.
Ардальон Семеныч поступал несколько вольнее и называл тестя «скворушкой» ("скворушке каши!" — кричал
он, завидев в дверях старика), а тещу — скворешницей,
из которой улетели скворцы.
Никто к
нему не ездил, кроме лекаря,
который раз в неделю наезжал
из города.
Детей у
него было двое: сын Павел, лет двадцати двух,
который служил в полку на Кавказе, и дочь,
которая оканчивала воспитание в одном
из московских институтов.
Школа помещалась в просторном флигеле,
который при крепостном праве занимал управляющий имением и
который бывший помещик пожертвовал миру под училище. Места для учащихся было достаточно, но здание было старое, и крестьяне в продолжение многих лет не ремонтировали
его. Печи дымили, потолки протекали,
из всех щелей дуло.
Из класса в класс переходила она с «своими» девицами и радовалась, что наконец и у нее будет свой собственный выпуск, как у Клеопатры Карловны. Перед выпуском опять стали наезжать в приемные дни «херувимы»; но разница в ее прежних и нынешних воззрениях на
них была громадная. Во дни оны она чувствовала себя точно причастною этому названию; теперь она употребляла это выражение совершенно машинально, чтоб сказать что-нибудь приятное девице,
которую навещал"херувим".
Подписчик драгоценен еще и в том смысле, что
он приводит за собою объявителя. Никакая кухарка, ни один дворник не пойдут объявлять о себе в газету,
которая считает подписчиков единичными тысячами. И вот
из скромных дворнических лепт образуется ассигнационная груда. Найдут ли алчущие кухарки искомое место — это еще вопрос; но газетчик свое дело сделал;
он спустил кухаркину лепту в общую пропасть, и затем
ему и в голову не придет, что эта лепта составляет один
из элементов
его благосостояния.
Припомним недавние годы, когда даже декабрьская подписка не достигала и трети теперешнего количества пренумерантов, — сколько потрачено усилий, тревог, волнений, чтобы выйти
из состояния посредственности и довести дело до того блестящего положения, в
котором оно в настоящее время находится!
Тем не менее газетная машина, однажды пущенная в ход, работает все бойчее и бойчее. Без идеи, без убеждения, без ясного понятия о добре и зле, Непомнящий стоит на страже руководительства, не веря ни во что, кроме тех пятнадцати рублей,
которые приносит подписчик, и тех грошей,
которые один за другим вытаскивает
из кошеля кухарка.
Он даже щеголяет отсутствием убеждений, называя последние абракадаброю и во всеуслышание объявляя, что ни завтра, ни послезавтра
он не намерен стеснять себя никакими узами.
Словом сказать, понадобился кодекс или, по крайней мере, такое смешение
его с цитатами
из Шекспира, Беккарии и проч.,
которое нельзя было бы прямо назвать оторванностью от реальной почвы, а можно было бы только причислить к особенностям адвокатского ремесла.
И — что всего важнее —
они давались не под влиянием цитат
из Шекспира, но под влиянием статьи кодекса,
которая гласит:"но буде", и т. д.
— И вот у меня есть сестра,
которая тоже за купцом выдана,
он бакалейным товаром торгует… И вот моему мужу необходимо было одолжиться… К кому же обратиться, как не к сродственникам?.. И вот Аггей Семеныч — это муж моей сестры — отсчитал две тысячи и сказал:"Для милого дружка и сережка
из ушка"…
Воображение Перебоева, быстро нарисовавшее
ему картину путешествия в Америку, совещания с местными адвокатами, наконец, целую кучу блестящих долларов,
из которых, наверное, добрая треть перейдет к
нему (ведь в подобных случаях и половины не жалеют), начинает столь же быстро потухать.
С тех пор прошло два месяца. В течение этого времени вор аккуратно уведомлял Перебоева, что дело все еще находится в том ведомстве, в
котором возник начет, что на днях
оно из одной канцелярии перешло в другую, что
оно округляется, и т. д.
Консультация задлилась довольно поздно. Предстояло судиться двум ворам: первый вор украл сто тысяч, а второй переукрал
их у
него. К несчастию, первый вор погорячился и пожаловался на второго. Тогда первого вора спросили:"А сам ты где сто тысяч взял?"
Он смешался и просил позволения подумать. Возник вопрос:
которому из двух взять грех на себя? — вот об этом и должна была рассудить консультация. Очевидность говорила против первого вора.
Справедливость требует, однако ж, сказать, что оба радикала были
из глухого уезда, изобиловавшего песками и болотами, что и давало
их проекту совсем не то значение, на
которое они рассчитывали.
Он откровенно давал отчет всякому помещику о своих действиях, подавал благие советы и вместе с прочими негодовал на неудачный выбор мировых посредников,
из которых многие, как
он уверял, состояли в сношениях с заграничными агитаторами.
Это частое перекочевывание дало
ему массу знакомств,
которые он тщательно поддерживал, не теряя
из вида даже тех товарищей,
которые мелькнули мимо
него почти на мгновение. Острая память помогала
ему припоминать, а чрезвычайная повадливость давала возможность возобновлять такие знакомства,
которых начало, так сказать, терялось во мраке времен. Достаточно было одной черты, одного смутного воспоминания ("а помните, как мы в форточку курили?"), чтобы восстановить целую картину прошлого.
В течение месяца
он успел объездить всех знакомых,
которых сумел накопить во время своих кочеваний. Некоторые
из этих знакомых уже достигли высоких постов; другие нажили хорошие состояния и жили в свое удовольствие; третьим, наконец, не посчастливилось. Но Бодрецов не забыл никого. К первым
он был почтителен, со вторыми явил себя веселым собеседником, к третьим отнесся дружески, сочувственно. Только с очень немногими, уже вполне отпетыми, встретился не вполне дружелюбно, но и то с крайнею осторожностью.
Положение мое было критическое. Старик городничий судорожно сжимал левый кулак, и я со страхом ожидал, что
он не выдержит, и в присутствии моем произойдет односторонний маневр. Я должен, однако ж, сознаться, что колебался недолго; и на этот раз, как всегда, я решился выйти
из затруднения, разрубив узел, а не развязывая
его. Или, короче сказать, пожертвовал Гришкой в пользу своего собрата, с
которым вел хлебосольство и играл в карты…
Наконец, уж почти перед самым моим отъездом
из города, Гришка пришел ко мне и как-то таинственно, словно боялся, что
его услышат, объявил, что
он женится на хозяйской дочери, Феклинье, той самой, о
которой он упоминал не раз и в прежних собеседованиях со мною.
Тем не менее, экипировавшись заново на толкучке, Гришка разыскал кой-кого
из хозяев, у
которых он прежде живал.
Хозяин был не
из важных. Нашествие вестников шика значительно на
него подействовало.
Он постарел, растерял давальцев, сократил наполовину число мастеров и учеников, добрую часть квартиры отдавал внаймы под мастерскую женских мод, но никак не соглашался переменить вывеску, на
которой значилось:"Иван Деев, военный и партикулярный портной", и по-французски:"Jean Deieff, tailleur militaire et particulier".
Ни про кого
из сверстников я не слыхал от
него паскудной клички: «ami-cochon», [«свинтус» (франц.)]
которую направо и налево рассыпали граф Б., граф О. и другие баловни фортуны.