Неточные совпадения
Не один Фебуфис был пленен этою красотой — молодой, тогда еще малоизвестный патриот Гарибальди на одном
из римских празднеств тоже подал Марчелле цветок, сняв
его со своей шляпы, но Марчелла взяла цветок Гарибальди и весело перебросила
его Фебуфису,
который поймал
его и, поцеловав, приколол к своей шляпе.
— Ты не задерешь меня! Я не ссорюсь из-за пустяков и не люблю, когда ссорятся. Мне нет дела до тех,
которые ищут для себя расположения у властей, но мне нравятся те,
которые не задираются с
ними.
Говорили, будто одному
из наиболее любимых путешественником лиц в
его свите был предложен богатый подарок за то, если
оно сумеет удержать герцога на определенное по маршруту время. Это лицо, — кажется, адъютант, — любя деньги и будучи смело и находчиво, позаботилось о своих выгодах и сумело заинтересовать своего повелителя рассказом о скандалезном происшествии с картиною Фебуфиса,
которая как раз о ту пору оскорбила римских монахов, и о ней шел говор в художественных кружках и в светских гостиных.
Сам герцог и оба
его провожатые были в обыкновенном партикулярном платье, в
котором, впрочем, герцог держался совсем по-военному.
Он был представительный и даже красивый мужчина, имел очень широкие манеры и глядел как человек,
который не боится, что
его кто-нибудь остановит;
он поводил плечами, как будто на
нем были эполеты, и шел легко, словно только лишь
из милости касался ногами земли.
Фебуфис теперь не удалялся
из Рима как изгнанник, а
он выступал как человек,
который одержал блистательную победу над своими врагами.
Никто не сомневался, что Фебуфис не испугался бы изгнания
из Рима и, может быть, вышел бы отсюда еще с какою-нибудь новою дерзостью, но выйти так величественно, как
он теперь выходит с могущественным покровителем,
который добровольно назвался
его «товарищем», — это было настоящее торжество.
— Да, вообще… вообще Фебуфис — благородный малый, и если скульптор имеет об этом иное мнение, то
он может потребовать от каждого
из нас отдельных доказательств в зале фехтовальных уроков, а Фебуфису мы пошлем общее письмо, в
котором напишем, как мы
ему верим, как возлагаем на
него самые лучшие наши надежды и клянемся
ему в товарищеской любви и преданности до гроба.
Фебуфис вскоре же прислал первые письма на имя Пика. Как в жизни и в искусстве, так и в письмах своих
он стремился быть более красивым, чем натуральным и искренним, но тем не менее письма
его чрезвычайно нравились Пику и тем
из их товарищей,
которые имели сродные свойства самодовлеющих художественных натур воспоминаемого времени. Стоило молодой буфетчице кафе, куда адресовалась корреспонденция маленького Пика, показать конверт, надписанный на
его имя, как все вскричали...
Когда все слушали, что описывает Фебуфис, Мак или лениво зевал, или следил глазами по печатным строчкам газеты, ища встретить им-я Джузеппе Гарибальди, тогда еще известное очень немногим, в числе
которых, впрочем, были Марчелла и Мак (Пик звал
их: «организмы
из уксусного гнезда».
Только здесь теперь, в безмолвном соседстве этого отважного дикаря, я почувствовал, как я сам был потрясен и взволнован. С
ним мне было несравненно приятнее, чем в важной свите, составленной
из людей,
которые сделались мне до того неприятны, что я не хотел дышать с
ними одним воздухом и решился на первой же остановке распроститься с герцогом и уехать в Испанию или хоть в Америку…»
— Отойди, сатана! — отвечал Мак, шутливо отстраняя от себя Пика,
который вдруг выхватил
из кармана бумажник и стал совать
ему деньги.
В таких борениях
ему был тяжек и Пик, и еще более некоторые умные люди
из местных, и особенно главный начальник внутреннего управления, по фамилии Шер,
который сам слыл за художника и в самом деле разумел в искусстве больше, чем герцог.
Пика это не испортило, потому что при ограниченности
его дарования
он оставался только тем, чем был, но Фебуфис скоро стал замечать свою отсталость в виду произведений художников, трудившихся без покровителей, но на свободе, и
он стал ревновать
их к славе, а сам поощрял в своей школе «непосредственное творчество»,
из которого, впрочем, выходило подряд все только одно очень посредственное.
Недаром дух
его возмущается и
он чувствует в себе полный достаток сил все это сделать, но как только
он начинает соображать: что для этого нужно разрушить и в чем повиниться, так
его практический смысл угнетается целою массой представлений, для успокоения
которых выходит
из завешенного угла на ходулях софизм: «Не все ли равно, такой или другой деспотизм?..
Он чувствовал, что как будто ушел далеко в какой-то дремучий лес,
из которого не найти выхода.
Он наскоро сунул смутившее
его на минуту письмо в карман изящного спального жакета
из мягкой восточной материи и в легких восточных туфлях спустился
из мастерской вниз к жене, спальня и уборная
которой были устроены в тех самых покоях,
которые занимал в этом казенном доме Пик и
его Пеллегрина. Спальня Гелии приходилась именно в той самой комнате, где Фебуфис писал портрет с Пеллегрины и скомпрометировал ее, севши слишком далеко от нее на диване.
Он, настоящий, форменный муж,
который узнает о своем позоре самый последний и потом смиряется и сносит это
из ложного стыда или выгод, но вот тут уж ошибка, — этого одного уж ни за что не будет с Фебуфисом.
Неточные совпадения
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений //
Он из опалы исключил: // Певца Гяура и Жуана // Да с
ним еще два-три романа, // В
которых отразился век // И современный человек // Изображен довольно верно // С
его безнравственной душой, // Себялюбивой и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С
его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
И вы, красотки молодые, //
Которых позднею порой // Уносят дрожки удалые // По петербургской мостовой, // И вас покинул мой Евгений. // Отступник бурных наслаждений, // Онегин дома заперся, // Зевая, за перо взялся, // Хотел писать — но труд упорный //
Ему был тошен; ничего // Не вышло
из пера
его, // И не попал
он в цех задорный // Людей, о коих не сужу, // Затем, что к
ним принадлежу.
С каждым годом притворялись окна в
его доме, наконец остались только два,
из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили
из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд
его обращался к бумажкам и перышкам,
которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился
он к покупщикам,
которые приезжали забирать у
него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили
его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на
них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться:
они обращались в пыль.
Муразов поклонился и прямо от князя отправился к Чичикову.
Он нашел Чичикова уже в духе, весьма покойно занимавшегося довольно порядочным обедом,
который был
ему принесен в фаянсовых судках
из какой-то весьма порядочной кухни. По первым фразам разговора старик заметил тотчас, что Чичиков уже успел переговорить кое с кем
из чиновников-казусников.
Он даже понял, что сюда вмешалось невидимое участие знатока-юрисконсульта.
Помещик, у
которого пахотные земли и недостает крестьян обработывать, а
он завел свечной завод,
из Лондона мастеров выписал свечных, торгашом сделался!
