Неточные совпадения
А пока у Никитушки шел этот разговор с Евгенией Петровной, старуха Абрамовна, рассчитавшись с заспанным дворником за самовар, горницу, овес да сено и заткнув за пазуху своего капота замшевый мешочек с деньгами, будила другую девушку,
которая не оказывала никакого внимания к словам старухи и продолжала спать сладким сном молодости. Управившись с собою, Марина Абрамовна завязала узелки и корзиночки, а потом одну за другою вытащила из-под головы спящей обе подушки и понесла
их к тарантасу.
Глаз ее теперь нельзя видеть, потому что
они закрыты длинными ресницами, но в институте,
из которого она возвращается к домашним ларам, всегда говорили, что ни у кого нет таких прелестных глаз, как у Лизы Бахаревой.
Он курит огромную немецкую трубку, выпуская из-под своих седых прокопченных усищ целые облака дыма,
который по тихому ветерку прямо ползет на лицо сидящих возле Бахарева дам и от
которого дамы, ничего не говоря, бесцеремонно отмахиваются платками.
Бедняк то забывался, то снова вспоминал, что
он в реке,
из которой ему надо выйти и идти домой.
Юридический факультет, по
которому он подвизался, в то время в Харькове был
из рук вон плох, и Юстин Помада должен был многое брать сам, копаясь в источниках.
Кого бы вы ни спросили о Помаде, какой
он человек? — стар и мал ответит только: «так,
из поляков», и словно в этом «
из поляков» высказывалось категорическое обвинение Помады в таком проступке, после
которого о
нем уж и говорить не стоило.
В этот самый каменный флигель двадцать три года тому назад
он привез
из церкви молодую жену, здесь родилась Женни, отсюда же Женни увезли в институт и отсюда же унесли на кладбище ее мать, о
которой так тепло вспоминала игуменья.
— Она ведь пять лет думать будет, прежде чем скажет, — шутливо перебила Лиза, — а я вот вам сразу отвечу, что каждый
из них лучше, чем все те,
которые в эти дни приезжали к нам и с
которыми меня знакомили.
Особенно потешал всех поваренок Ефимка, привязавший себе льняную бороду и устроивший
из подушек аршинный горб, по
которому его во всю мочь принимались колотить горничные девушки, как только
он, по праву святочных обычаев, запускал свои руки за пазуху то турчанке, то цыганке, то богине в венце, вырезанном
из старого штофного кокошника барышниной кормилицы.
В восемь часов утра начинался день в этом доме; летом
он начинался часом ранее. В восемь часов Женни сходилась с отцом у утреннего чая, после
которого старик тотчас уходил в училище, а Женни заходила на кухню и через полчаса являлась снова в зале. Здесь, под одним
из двух окон, выходивших на берег речки, стоял ее рабочий столик красного дерева с зеленым тафтяным мешком для обрезков. За этим столиком проходили почти целые дни Женни.
Легко было всем засыпать, глядя вслед беспокоившей
их огромной туче,
из которой вышел такой маленький гром.
Он постоянно сам рассказывал, что
ему без взяток прожить нельзя, но не
из этих взяток свивался кнут,
которым хлестала
его уездная мораль.
«Да
ему уж помочь нельзя», — думала она и шла к Пелагее заправлять соус,
который особенно любил Петр Лукич, всегда возвращающийся мучеником
из своей смотрительской камеры.
«Гроза» не случится у француженки; ну, да это
из того слоя,
которому вы еще, по
его невежеству, позволяете иметь некоторые национальные особенности характера, а я вот вам возьму драму
из того слоя,
который сравнен цивилизациею-то с Парижем и, пожалуй, с Лондоном.
Зарницын, единственный сын мелкопоместной дворянской вдовы, был человек другого сорта.
Он жил в одной просторной комнате с самым странным убранством,
которое всячески давало посетителю чувствовать, что квартирант вчера приехал, а завтра непременно очень далеко выедет. Даже большой стенной ковер, составлявший одну
из непоследних «шикозностей» Зарницына, висел микось-накось, как будто
его здесь не стоило прибивать поровнее и покрепче, потому что владелец
его скоро вон выедет.
Она только с большим трудом перенесла известие, что брат Ипполит,
которого и она и отец с нетерпением ожидали к каникулам, арестован и попал под следствие по делу студентов, расправившихся собственным судом с некоторым барином, оскорбившим одного
из их товарищей.
Дарью Афанасьевну очень огорчала такая каторжная жизнь мужа. Она часто любила помечтать, как бы
им выбиться
из этой проклятой должности, а сам Нечай даже ни о чем не мечтал.
Он вез как ломовая лошадь,
которая, шатаясь и дрожа, вытягивает воз
из одного весеннего зажора, для того чтобы попасть с
ним в другой, потому что свернуть в сторону некуда.
В том каменном полуэтаже, над
которым находилась квартира Нечая, было также пять жилых комнат. Три
из них занимала хозяйка дома, штабс-капитанша Давыдовская, а две нанимал корректор одной большой московской типографии, Ардалион Михайлович Арапов.
Арапов нанимал у Давыдовской две комнаты, в
которые вход был, однако,
из общей передней. В первой комнате с диваном и двумя большими зеркалами у
него был гостиный покой, а во второй
он устроил себе кабинет и спальню.
В роковой час полудня взвод французских гренадер вынес
из дома ландсмана шест с куском белого полотна, на
котором был нашит красный крест. [Автор надеется, что для
него необязательно следовать неотступно свидетельствам Тьера (прим. Лескова).]
Sous-lieutenant достал
из кармана четвертушку бумаги и прочел приговор, по
которому пастор Губерт Райнер за возмутительное неповиновение был осужден на расстреляние, — «а в пример прочим, — добавил sous-lieutenant своим французско-страсбургским наречием, — с этим горным козлом мы расстреляем и
его козленка. Капрал! привяжите
их к столбу».
Отцу было не до сына в это время, и
он согласился, а мать была рада, что бабушка увезет ее сокровище
из дома,
который с часу на час более и более наполнялся революционерами.
То видит
он перепуганное лицо,
которое молит рыбака перевезть
его через озеро
из Люцерна в Швиц.
Гедвига и Ида
из Bier-Halle, [Пивной (
нем.).] около
которых всегда толпилась целая куча студентов, делали глазки Райнеру и весьма недвусмысленно улыбались, подавая
ему кружку пива; но Райнер не замечал этого, как
он не замечал и всех остальных женщин со стороны
их притягательного влияния на мужчину.
И тут-то
ему вспомнились опоэтизированные рассказы о русской общине, о прирожденных наклонностях русского народа к социализму; припомнились русские люди,
которые заявили свою решительность, и люди, приезжавшие
из России с рассказами о своей решительности и об удобстве настоящей поры для коренного социального переворота, к
которому общество созрело, а народ готов искони и все ждет только опытных вождей и смелых застрельщиков.
Далее, в углублении комнаты, стояли мягкий полукруглый диван и несколько таких же мягких кресел, обитых зеленым трипом. Перед диваном стоял небольшой ореховый столик с двумя свечами. К стене, выходившей к спальне Рациборского, примыкала длинная оттоманка, на
которой свободно могли улечься два человека, ноги к ногам. У четвертой стены, прямо против дивана и орехового столика, были два шкафа с книгами и между
ними опять тяжелая занавеска
из зеленого сукна, ходившая на кольцах по медной проволоке.
Из неодушевленной обстановки
он заметил то, что мы упомянули, описывая физиономию рабочего покоя Рациборского. Розанов знал, в какую сферу
его вводит новое знакомство, и обратил свое внимание на живых людей,
которые здесь присутствовали.
Высокий, умный, но холодный лоб Ярошиньского был правильно подлиневан двумя почти сходившимися бровями,
из которых еще не совсем исчез черный волос молодости, но еще более молодости было в черных, тоже очень умных
его глазах.
«Так и есть, что
из семиовчинных утроб», — подумал Розанов, принимая крохотную, костлявую ручку серенького Завулонова,
который тотчас же крякнул, зашелестил ладонью по своей желтенькой гривке и, взяв за локоть Белоярцева, потянул
его опять в залу.
Он был похож на всех Малек-Аделей,
которых «кафушки» начинают рисовать карандашами, а выпускные иллюминуют красками и видят во сне крадущимися из-за штор полутемного дортуара.
— Maman у себя в гостиной, — сказал
он Райнеру, и молодой маркиз пристал опять к разгуливающей тройке. Во время этого короткого церемониала Розанов слышал, как
из гостиной несся шумный говор,
из которого выдавался восторженный женский голос.
Самая живая группа,
из семи особ, располагалась у одного угольного окна, на
котором сидел белый попугай, а возле
него, на довольно высоком кресле, сама маркиза в черном чепце, черном кашемировом платье без кринолина и в яркой полосатой турецкой шали.
В два часа Розанов с Лобачевским съедали вместе обед, за
который каждый
из них платил эконому по семи рублей в месяц.
В уголке стоял худенький, маленький человек с белокурою головою и жиденькой бородкой. Длинный сюртук висел на
нем, как на вешалке, маленькие
его голубые глазки, сверкающие фантастическим воодушевлением, были постоянно подняты к небу, а руки сложены крестом на груди,
из которой с певучим рыданием летел плач Иосифа, едущего на верблюдах в неволю и видящего гроб своей матери среди пустыни, покинутой
их родом.
Военный старик спокойно снимал свою фуражку и совершенно с одинаковым вниманием отвечал на каждый поклон. С
ним вместе откланивался и Илья Артамонович. Иногда военный старик останавливал кого-нибудь
из известных
ему людей и предлагал один-два короткие вопроса и затем опять делал своему соседу короткие односложные замечания, после
которых они улыбались едва заметною улыбкою и задумывались.
Маркизин кружок не был для Лизы тем высоким миром, к
которому она стремилась, гадя людьми к ней близкими со дня ее выхода
из института, но все-таки этот мир заинтересовал ее, и она многого от
него ожидала.
Выходя,
он думал: «только надо подальше от всех», — и мимоходом нанял первую попавшуюся
ему квартиру в четыре комнаты; купил у Сухаревой подержанную мебель, нанял девушку и заказал топить, а на другой день, перед вечером, встретил на дворе купца Репина на Солянке дорожный возок,
из которого вылезли три незнакомые барыни, а потом и Ольга Александровна с дочкой.
Довольно богатая сирота, она, выйдя
из института, очутилась в доме своего опекуна и дяди: прожила там с полгода и совершенно несмыслимо вышла замуж за корнета Калистратова,
которому приглянулась на корейской ярмарке и
которому была очень удобна для поправления
его до крайности расстроенного состояния.
Розанов перестал возражать; но
ему это было неприятно,
ему казалось, что начнутся разные знакомства, один по одному найдет народу,
из сообщества
которого едва ли выйдет что-нибудь хорошее, а Лизе это не обойдется без больших неприятностей от родства и свойства.
Нужно быть хорошим художником, чтобы передать благородное и полное, едва ли не преимущественно нашей русской женщине свойственное выражение лица Лизы, когда она, сидя у окна, принимала
из рук Помады одну за друг гой ничтожные вещицы,
которые он вез как некое бесценное сокровище, хранил
их паче зеницы ока и теперь ликовал нетерпеливо, принося
их в дар своему кумиру.
Когда Помада вынул
из своего ранца последний сверток, в
котором были эти воротнички, и затем, не поднимаясь от ног Лизы, скатал трубочкою свой чемоданчик, Лиза смотрела на
него до такой степени тепло, что, казалось, одного движения со стороны Помады было бы достаточно, чтобы она
его расцеловала не совсем только лишь дружеским поцелуем.
Только что общество наше вышло на площадку,
оно повстречалось с тремя ухарскими франтами,
из которых средний, атлет страшного роста, косая сажень в плечах, с усами а la Napoleon III, [Как у Наполеона III. (франц.).] выпятив вперед высоко поднятый локоть левой руки, сорвал с себя шляпу и, сделав Полиньке гримасу, сказал...
На основании новых сведений, сообщенных Ольгою Александровною о грубости мужа, дошедшей до того, что
он неодобрительно относится к воспитанию ребенка, в
котором принимали участие сами феи, — все нашли несообразным тянуть это дело долее, и Дмитрий Петрович, возвратясь один раз
из больницы, не застал дома ни жены, ни ребенка.
«И зачем ехала? — спрашивал
он себя. — Чтобы еще раз согнать меня с приюта,
который достался мне с такими трудами; чтобы и здесь обмарать меня и наделать скандалов. А дитя? дитя? что
оно вынесет
из всего этого».
Отбирая бумаги,
которые намеревался взять с собою, Розанов вынул
из стола свою диссертацию, посмотрел на нее, прочел несколько страниц и, вздохнув, положил ее на прежнее место. На эту диссертацию легла лаконическая печатная программа диспута Лобачевского; потом должен был лечь какой-то литографированный листок, но доктор, пробежав
его, поморщился, разорвал бумажку в клочки и с негодованием бросил эти кусочки в печку.
Собственные дела Лизы шли очень худо: всегдашние плохие лады в семье Бахаревых, по возвращении
их в Москву от Богатыревых, сменились сплошным разладом. Первый повод к этому разладу подала Лиза, не перебиравшаяся
из Богородицкого до самого приезда своей семьи в Москву. Это очень не понравилось отцу и матери,
которые ожидали встретить ее дома. Пошли упреки с одной стороны, резкие ответы с другой, и кончилось тем, что Лиза, наконец, объявила желание вовсе не переходить домой и жить отдельно.
Птицы нещадно метались, и к утру три
из них были мертвы. Я смотрел, как околевал соловей,
которому приснилось, что
он может лететь, куда
ему хочется.
Абрамовна вышла
из его комнаты с белым салатником, в
котором растаял весь лед, приготовленный для компрессов. Возвращаясь с новым льдом через гостиную, она подошла к столу и задула догоравшую свечу. Свет был здесь не нужен.
Он только мог мешать крепкому сну Ольги Сергеевны и Софи, приютившихся в теплых уголках мягкого плюшевого дивана.
На одном
из окон этой комнаты сидели две молодые женщины,
которых Розанов видел сквозь стекла с улицы; обе
они курили папироски и болтали под платьями своими ногами; а третья женщина, тоже очень молодая, сидела в углу на полу над тростниковою корзиною и намазывала маслом ломоть хлеба стоящему возле нее пятилетнему мальчику в изорванной бархатной поддевке.
В этой комнате стоял старенький, вероятно с какого-нибудь чердачка снесенный столик, за
которым, стоя, ели
из деревянной чашки три прехорошенькие горничные девушки. С
ними вместе помещался на белой деревянной табуретке, обедал и, по-видимому, очень
их смешил молодой человек в коричневом домашнем архалучке.