Неточные совпадения
Этими словами молодой человек, выглядывавший
из приподнятого воротника бараньей шубы, перекинулся с мужичонкой корявого вида,
который сидел за кучера на передке дорожного возка. Возок, по всем приметам, был помещичий, не
из богатых, а так себе, средней руки.
Его тащила по расхлябанной, размытой и разъезженной дороге понурая обывательская тройка разношерстных кляч.
Тот повторил вопрос, на
который ответом последовало, опять-таки, то же самое недоумелое молчание. Адъютант окончательно вышел
из себя.
Он отказывался верить, чтоб смысл читаемого, столь ясный для
него, был непонятен крестьянам.
— Батюшко! не серчай! — завопили к
нему голоса
из толпы. — А дай ты нам волю настоящую,
которая за золотою строчкою писана! А то, что читано, мы не разумеем… Опять же от барщины ослобони нас!
Сам monsieur Гржиб всетщательнейше старался показаться наилюбезнейшим хозяином, опытнейшим и твердым администратором и наидобрейшим человеком, у
которого душа и сердце все превозмогают, кроме служебного долга. Притом же повар у
него был отличный, выписанный
из московского английского клуба, а купец Санин поставлял
ему самые тонкие вина и превосходные сыры и сигары.
В середине стоял высокого роста господин, в синих очках и войлочной, нарочно смятой шляпе, из-под
которой в беспорядке падали
ему на плечи длинные, густые, курчавые и вдобавок нечесаные волосы.
Клинообразная, темно-русая борода как нельзя более гармонировала с прической, и весь костюм
его являл собою несколько странное смешение: поверх красной кумачовой рубахи-косоворотки на
нем было надето драповое пальто, сшитое некогда с очевидной претензией на моду; широкие триковые панталоны, покроем à la zouave [Галифе (фр.).] небрежно засунуты в голенища смазных сапог; в руке
его красовалась толстая суковатая дубинка,
из породы тех,
которые выделываются в городе Козьмодемьянске.
— Послушайте, Полояров, я сейчас заглянула в церковь, — обратилась к Ардальону та самая девица,
которой он сделал выговор по поводу перчаток, — вы говорили вчера, что в этом примет участие народ — там почти никого нет
из мужиков?
Отворить
ему дверь вышла со свечой в руке молодая, смазливая женщина,
из породы тех,
которых очень характерно называют «вкусными» и «сдобными».
По другой стене висело большое Распятие
из черного дерева, с фигурою Христа, очень изящно выточенною
из слоновой кости, и несколько гравюр: там были портреты св. Казимира, покровителя Литвы, знаменитой довудцы графини Эмилии Плятер, графа Понятовского, в уланской шапке, геройски тонущего в Эльстере, Яна Собеского, освободителя Вены, молодцевато опершегося на свою «карабелю», св. иезуита Иосафата Кунцевича, софамильника пана Ладыслава,
который почитал себя даже происходящим
из одного с
ним рода, и наконец прекрасный портрет Адама Мицкевича.
Но оказалось, что майора теперь, пожалуй, не скоро сдвинешь с точки
его разговора. Петр Петрович тоже попал на любимую свою тему и завербовал в разговор Татьяну Николаевну да Устинова с Хвалынцевым.
Он толковал своему новому знакомому о воскресной школе,
которую, наконец-то, удалось
ему, после многих хлопот и усилий, завести в городе Славнобубенске. Эта школа была
его создание и составляла одну
из первых сердечных
его слабостей.
Возвратившись от духовной своей дщери, имевшей обыкновение во всех почти делах своих прибегать к пастырскому совету, ксендз Ладыслав тотчас же написал маленькую записочку к учителю Подвиляньскому, в
которой убедительнейше просил
его пожаловать к себе в возможно скорейшем времени. Записка эта была отправлена с одним
из костельных прислужников.
Подвиляньский, успевший уже мигнуть, чтобы подали вторую бутылку, налил еще стакан юному декламатору,
который и не замедлил порядочно
из него отведать.
Вот на минуту растворилась дверь, и вышел
из нее, вполне серьезный, полковник Пшецыньский, представительно бряцая шпорами и поддетою на крючок саблей, причем кисточки
его серебряных эполет болтались весьма эффектно.
Он на ходу ответил любезным склонением головы на общий поклон чиновников и, с озабоченным видом, прошел в прихожую, мимо майора,
которого хотя и видел, но будто не заметил.
Ведь
ему через два месяца курс кончать,
из гимназии выходить, а вы вдруг хотите лишить
его всего, — всего, за одну глупость,
которую вдобавок и сделал-то
он, как я не без основания подозреваю, по чужому внушению.
Большинство трех голосов оказалось на стороне исключения. Два
из них принадлежали самому председателю,
который некоторое время колебался было, отдать ли эти два голоса в пользу устиновского предложения или в пользу
его противников, но
из столь затруднительного колебания вывел
его опять-таки все тот же находчивый и предусмотрительный Феликс Мартынович Подвиляньский.
— Мы к вам от Подвиляньского, — тотчас же начал Ардальон, не садясь по приглашению, но опираясь на свою дубину, — и предваряю, по весьма нелепому поручению,
которому я, по моим принципам, нисколько не сочувствую, но не отказался единственно
из дружбы.
Он вас вызывает на дуэль, а мы вот секунданты
его.
Ко времени пикника сердце барона, пораженное эффектом прелестей и талантов огненной генеральши, будет уже достаточно тронуто, для того чтоб искать романа; стало быть, свобода пикника, прелестный вечер (а вечер непременно должен быть прелестным), дивная природа и все прочие аксессуары непременно должны будут и барона и генеральшу привести в особенное расположение духа, настроить на лад сентиментальной поэзии, и
они в многозначительном разговоре (а разговор тоже непременно должен быть многозначительным),
который будет состоять большею частию
из намеков, взглядов, интересных недомолвок etc., доставят себе несколько счастливых, романтических минут, о
которых оба потом будут вспоминать с удовольствием, прибавляя при этом со вздохом...
С другими же господами,
которые, что называется, на карман туговаты, Констанция Александровна принимала тактику иного рода, и эту тактику мы могли бы назвать милым нахальством. Получив билет, осведомляется, например, господин о выставленной цене своему месту и вытаскивает
из кармана какие-нибудь две желтенькие бумажки. Генеральша тотчас же встречает
их своим кокетливым удивлением.
Воздав достодолжную дань поклонения артистам-любителям, автор в заключение перешел к благотворительной цели спектакля «Теперь, — восклицал
он, — благодаря прекрасному сердцу истинно-добродетельной женщины, благодаря самоотверженно-неусыпным трудам и заботам ее превосходительства, этой истинной матери и попечительницы наших бедных, не одну хижину бедняка посетит и озарит внезапная радость, не одна слеза неутешной вдовицы будет отерта; не один убогий, дряхлый старец с сердечною благодарностью помянет достойное имя своей благотворительницы, не один отрок, призреваемый в приюте, состоящем под покровительством ее превосходительства, супруги г-на начальника губернии, вздохнет
из глубины своей невинной души и вознесет к небу кроткий взор с молитвенно-благодарственным гимном к Творцу миров за ту,
которая заменила
ему, этому сирому отроку, нежное лоно родной матери.
Андрей Павлович Устинов никак не ожидал тех последствий,
которые произошли
из его шпионства, импровизированного Подвиляньским.
Проходя
из класса по гимназическому коридору,
он встретил гурьбу учеников,
которая, пропустив
его мимо себя, вдруг единодушно зашишикала, и среди этого шума раздалось несколько голосов: «шпион! шпион!
И старик торопливым шагом побрел от ворот, где провожал
его глазами удивленный дворник. Устинов пошел следом и стал замечать, что Лубянский усиленно старается придать себе бодрость. Но вот завернули
они за угол, и здесь уже Петр Петрович не выдержал: оперши на руку голову,
он прислонился локтями к забору и как-то странно закашлялся; но это был не кашель, а глухие старческие рыдания,
которые, сжимая горло, с трудом вырывались
из груди.
Прежний законоучитель, человек достойный,
которого я сам благословил на это дело, изгнан вдруг чуть не с позором, а на место
его учит какой-то исключенный
из службы становой, вопреки постановлению закона.
— Помилуйте! — волновался губернатор, — я
из крайней необходимости учреждаю над школой административный надзор, поручаю
его человеку, лично известному мне своею благонамеренностью, человеку аттестованному с самой отличной стороны директором гимназии, человеку способному и прекрасному педагогу, а
его преосвященство вмешивается в дело и видит в этом распространение каких-то зловредных идей, а сам вступается за господина,
который устраивает антиправительственные демонстрации!
Зная ваши временно стесненные обстоятельства, покорнейше просим не отказаться от общественного пособия
из того фонда,
который существует в нашем обществе для вспоможения
его членов в
их полезных предприятиях.
Она,
из тьмы винных подвалов и из-под спуда собственной
его совести, выводила на свет Божий множество таких делишек,
которые либерал и патриот считал безвозвратно канувшими в пучину забвения.
Калистрат Стратилактович внимательно перечел ее, аккуратно сложил пополам и вместе с двумя рукописями запер в свой массивный несгораемый шкаф, ключ от
которого неизменно носил в кармане. Оттуда же,
из одной полновесной пачки (Ардальон очень хорошо заметил эту полновесность быстрым и горящим взором) отсчитал
он две новенькие радужные бумажки да одну серую и с полупоклоном подал
их Полоярову.
В двенадцатом часу
он уже был на палубе и все старался держаться более за трубою, по ту сторону борта,
которая обращена к Волге.
Ему не хотелось, чтобы кто-либо
из знакомых мог заметить
его:
он думал избежать обыкновенных в этих случаях расспросов.
Но вот уже раздался последний колокол, капитан с белого мостика самолично подал третий пронзительный свисток; матросы засуетились около трапа и втащили
его на палубу; шипевший доселе пароход впервые тяжело вздохнул, богатырски ухнул всей утробой своей, выбросив
из трубы клубы черного дыма, и медленно стал отваливать от пристани. Вода забулькала и замутилась под колесами. Раздались оживленнее, чем прежде, сотни голосов и отрывочных возгласов,
которые перекрещивались между пристанью и пароходным бортом.
Здесь всецело живут богатые преданья о понизовской вольнице, потому что и обселили-то эти места все больше беглые
из помещичьих да монастырских крестьян, да кое-кто
из служилого люда, словом, тот народ,
который в устах своих теперешних потомков, когда
их спрашивают про предков, характеризуется словами, что был, мол, это всякий сброд да наволока.
Из-за гор показался край полного месяца в темно-синем, чистом небе, и сквозь необыкновенно прозрачный воздух на золотистом диске этого месяца отчетливо и резко вырисовывались черные ветви молодых деревьев на той вершине, из-за
которой он прорезывался.
И
они прошли в кабачную горницу, расселись в уголку перед столиком и спросили себе полуштоф. Перед стойкой, за
которой восседала плотная солдатка-кабатчица в пестрых ситцах, стояла кучка мужиков, с
которыми вершил дело захмелевший кулак в синей чуйке немецкого сукна. Речь шла насчет пшеницы. По-видимому, только что сейчас совершено было между
ними рукобитье и теперь запивались магарычи. Свитка достал
из котомки гармонику и заиграл на ней развеселую песню.
Пока Шишкин читал, а Свитка делал пояснения,
он подобрался к раскрытой котомке,
из которой чуть-чуть высовывался край другой подобной же грамоты. Подобравшись и смекнув, что дело тут, кажись, не совсем-то чисто,
он под шумок запустил в нее руку и достал целую пачку «золотых грамот».
Но замечательнее всего, что все те,
которые имели честь быть представлены графу, в глубине души своей очень хорошо понимали и чувствовали, относительно себя, то же самое, что чувствовал к
ним и граф Маржецкий, — словно бы, действительно, все
они были варвары и татары пред этим представителем европейской цивилизации и аристократизма; и в то же время каждый
из них как бы стремился изобразить чем-то, что он-то, собственно, сам по себе, да и все-то мы вообще вовсе не варвары и не татары, а очень либеральные и цивилизованные люди, но… но… сила, поставленная свыше, и т. д.
Граф Маржецкий в течение целого вечера служил предметом внимания, разговоров и замечаний,
из которых почти все были в
его пользу. Русское общество, видимо, желало показать
ему радушие и привет, и притом так, чтобы
он, высланец на чужбину, почувствовал это. Но главное, всем очень хотелось постоянно заявлять, что
они не варвары, а очень цивилизованные люди.
И
они молча пошли по дорожке в сумрак сада, сквозь
который приветливо и весело глядел на
них из-за ветвей яркий свет лампы в окнах хорошенького домика.
Инспектор может по своей прихоти утвердить или нет пособие моему товарищу
из кассы,
которая принадлежит исключительно самим студентам,
которая создалась
их собственною инициативой,
которая сложилась и поддерживается на наши собственные гроши.
Хвалынцев стал приглядываться к группам спорщиков, стараясь уловить хоть в одной
из них какую-нибудь нить настоящего серьезного дела, и вдруг, к удивлению своему, увидел старую знакомую физиономию,
которую никак не ожидал встретить здесь в эту минуту.
Он живет открыто, бывает запросто у очень многих, даже и не
из важных, а у себя задает еженедельно вечера, на
которые съезжается, без разбору, чуть не весь Славнобубенск.
Когда окончилось это чтение, Хвалынцев пробрался в коридор,
который был полон народом. Едва успел Константин Семенович перекинуться кое с кем
из знакомых несколькими словами, как мимо
него понеслась огромная гурьба, с криками: «на сходку! на сходку! в актовую залу!» Студенты бежали, опережая друг друга. Увлеченный общим потоком, и Хвалынцев направился туда же.
В это время на двор вошел седой как лунь адмирал,
который приобрел себе всесветную почтенную известность своими учеными морскими путешествиями.
Он шел мерными шагами, заложив руки назад, и смотрел на толпу. Толпа почему-то нашла
его взгляд гордым и презрительным. Студенты встретили
его смехом, а один
из них, выступив вперед, назойливо обратился к
нему шутовски-вежливым тоном...
— То-то же и есть! — не без самодовольствия отозвался Свитка. — На товарищей имеет влияние. Когда все думали, что будут стрелять,
он стоял рядом со мною, ну, и
он был один
из немногих,
которые нисколько не смутились… напротив, без излишнего азарта, совсем спокойно пристыдил товарищей, и те оправились… Да, да, имеет влияние!.. И в то же время на сознательное увлечение способен.
Большинство публики образованных слоев было
ими сильно недовольно. «Times» и другие заграничные газеты то и дело печатали самые неутешительные корреспонденции
из России, преисполненные затаенного злорадства: для
них Россия представлялась теперь крепостью, под
которую повсюду подведены пороховые мины, крепостью,
которая сама себя подкопала.
Толковали между студентами и в обществе, что все офицеры артиллерийской академии подали по начальству рапорт, в
котором просят удерживать пять процентов
из их жалованья на уплату за бедных студентов; с негодованием передавали также, что стипендии бедным студентам будут отныне выдаваться не в университете, а чрез полицию, в полицейских камерах; толковали, что профессора просили о смягчении новых правил, потом просили еще, чтобы
им было поручено исследовать все дело, и получили отказ и в том, и в другом, просили о смягчении участи арестованных студентов — и новый отказ.
— Это мальчишки,
которых правительство кормит, поит и одевает на свой счет, — раздался голос с коня, — а
они, неблагодарные, бунтуют!..
Из них, братцы, со временем выйдут подьячие,
которые грабят вас, грабят народ — дадим
им хороший урок!
Те пошли вместе с
ним по коридору, в конце
которого управляющий отворил дверь в особую, непроходную комнату, служившую жилищем если не
ему, то кому-либо
из принадлежащих к типографии, и, указав на нее новым пригласительным жестом, промолвил...
Он говорил, что сейчас только оттуда, что молодой Стрешневой не видал, так как ее не было дома, а видел только старую тетку,
которую вполне успокоил насчет Хвалынцева, сказав, что
он теперь вне всякой опасности, в благонадежном месте, но что некоторые, весьма важные обстоятельства требуют недальнего отъезда
его из Петербурга на непродолжительное время, и потому-де Хвалынцев просит нимало не беспокоиться
его отсутствием.
Хвалынцев присел к столу, заваленному роскошными кипсеками и альбомами. Обстановка этой гостиной была изящна и роскошна. Прошло минут десять, когда из-за портьеры показалась очень приличная камеристка и сказала Хвалынцеву, что графиня просит
его к себе.
Он пошел вслед за девушкой,
которая привела
его в будуар.
— Моя прислуга — лакей и девушка знают меня с детства и очень мне преданы.
Они такие же поляки, как и я, и потому опасаться
их нечего! — успокоила графиня; — а что касается моих знакомых, то хотя бы кто
из них и узнал как-нибудь, — так что ж? У меня есть пятилетний сын,
которому нужен уже гувернер. Для моих знакомых вы гувернер моего сына.
Она с живым участием расспрашивала
его про студентскую историю, про причины и весь ход ее; сама, в свою очередь, рассказывала про Варшаву, про Польшу, про страдания своей отчизны и даже про свои семейные обстоятельства,
из которых Хвалынцев узнал, что муж ее, по одному дикому произволу русских властей, выслан под присмотр полиции, на житье в Славнобубенск, что она нарочно приехала в Петербург хлопотать за
него, за облегчение
его печальной участи, и живет уже здесь несколько месяцев.