Неточные совпадения
В согласность с
ним настраивается и подначальный люд. Несутся сердца, задаются пиры и банкеты в честь виновника торжества; языки без всякого опасения предаются благодетельной гласности; произносятся спичи и тосты; указываются новые невредные источники народного благосостояния, процветания и развития; выражаются ожидания, упования и надежды,
которые, при помощи шампанского,
из области упований crescendo [Разрастаясь (ит.).] переходят в твердую и непоколебимую уверенность.
В этот вечер
он даже не писал мемуаров. Видя
его в таком положении, мы упросили
его прочитать еще несколько отрывков
из сочинения «О благовидной администратора наружности»; но едва
он успел прочесть: «Я знал одного тучного администратора,
который притом отлично знал законы, но успеха не имел, потому что от тука, во множестве скопленного в
его внутренностях, задыхался…», как почувствовал новый припадок в желудке и уже в тот вечер не возвращался.
Немало способствовало такому благополучному исходу еще и то, что старый помпадур был один
из тех,
которые зажигают неугасимые огни в благодарных сердцах обывателей тем, что принимают по табельным дням, не манкируют званых обедов и вечеров, своевременно определяют и увольняют исправников и с ангельским терпением подписывают подаваемые
им бумаги.
Балы следовали за балами, обеды за обедами, и на каждом
из них она неизбежно встречала нового помпадура,
который так и пожирал ее глазами.
Митенька сконфузился;
он, конечно, был в состоянии очень хорошо объяснить, почему
он так думает, но такое объяснение могло бы обидеть прочих дам,
из которых каждая, без сомнения, мнила себя царицей общества. Поэтому
он только мял в ответ губами. К счастию, на этой скользкой стезе
он был выручен вошедшим официантом,
который провозгласил, что подано кушать. Татьяна Михайловна подала Митеньке руку. Процессия двинулась.
Тут только Митенька заметил, что в темном углу комнаты, около стены, был накрыт еще стол, за
которым сидели какие-то три личности. Одна
из них встала.
В первой господствуют старцы и те молодые люди, о
которых говорят, что
они с старыми стары, а с молодыми молоды; во второй бушует молодежь, к
которой пристало несколько живчиков
из стариков.
Это были веселые и совершенно пустые малые,
которые выходили
из себя только тогда, когда
их называли «скворушками».
Праведный происходил
из приказных; это был мозглявый старичишка, весь словно изъеденный жёлчью, весь сведенный непрерывною судорогой,
которая, как молния в грозных облаках, так и вилась во всем
его бренном теле.
Пять губернаторов сряду порывались «упечь»
его, и ни один ничего не мог сделать, потому что Праведного защищала целая неприступная стена, состоявшая
из тех самых людей,
которые, будучи в своем кругу, гадливо пожимались при
его имени.
Я совсем не
из тех,
которые отрицают важность такого исторического précédent, [Прецедента (фр.).] однако позвольте вам заметить, что ведь в крестовых походах участвовали целые толпы, но разве все участвовавшие получили право ссылаться на
них?
«Крепкоголовых» не видать никого;
они изредка выглядывают
из внутренних комнат в залу, постоят с минуту около дверей, зевнут, подумают: «а ведь это всё наши!» — и исчезнут в ту зияющую пропасть,
которая зовется собственно клубом.
Спутники
их переглянулись; одни,
которые неопытнее, заключили, что с
ними путешествуют инкогнито два средних лет чимпандзе, [Чимпандзе — особый вид
из семейства человекообразных обезьян, после гориллы наиболее подходящий своею физическою организацией к человеку.
Из объяснений с правителем канцелярии
он совершенно случайно узнал, что существует закон,
который в известных случаях разрешает, в других — связывает.
При обыкновенном ходе вещей Прохоров, быть может, был бы отпущен с одним внушением, теперь же
он представлял собою врага, на
котором должна была найти себе применение первая
из помпадурских доблестей: презрение к опасностям.
Но помпадур ничего не замечал.
Он был от природы не сентиментален, и потому вопрос, счатливы ли подведомственные
ему обыватели, интересовал
его мало. Быть может,
он даже думал, что
они не смеют не быть счастливыми. Поэтому проявления народной жизни, проходившие перед
его глазами, казались не более как фантасмагорией, ключ к объяснению
которой, быть может, когда-то существовал, но уже в давнее время одним
из наезжих помпадуров был закинут в колодезь, и с тех пор никто оттуда достать
его не может.
И помпадур — ничего, даже не поморщился. Ни криков, ни воззвания к оружию, ни революций — ничего при этом не было. Просто взял и вынул
из кармана 1 р. 43 к.,
которые и теперь хранятся в казне, яко живое свидетельство покорности законам со стороны того,
который не токмо был вправе утверждать, что для
него закон не писан, но мог еще и накричать при этом на целых 7 копеек, так чтобы вышло уж ровно полтора рубля.
Все милое сердцу оставлял
он, и оставлял не для того, чтоб украсить собой одну
из зал величественного здания, выходящего окнами на Сенатскую площадь, а для того, чтобы примкнуть в ряды ропщущих и бесплодно-чающих,
которыми в последнее время как-то особенно переполнены стогны Петербурга.
Он старается замять всякий разговор,
он даже избегает всех взоров… И только, быть может, через сутки, уже на последних станциях к Петербургу,
он разгуляется настолько, чтоб открыть свое действительное положение и поведать печальную историю своей отставки. Тогда с души
его спадет бремя,
его тяготившее, и
из уст
его впервые вырвется ропот. Этот ропот начнет новую эпоху
его жизни,
он наполнит все
его будущее и проведет в
его существовании черту,
которая резко отделит
его прошедшее от настоящего и грядущего.
Агатон махает рукой и направляется к стойке, за
которою производится раздача пенсий. Защемив в руку пачку красненьких кредиток,
он проходит назад мимо «старушки» и так дружелюбно кивает головой на ее почтительный поклон, что оставляет ее в совершенном недоумении, действительно ли с ней говорил один
из тех помпадуров, о
которых в газетах пишут: и приидут во град, и имут младенцев, и разбиют
их о камни?!
— Благодарю вас, господа! — говорит
он, — хотя, признаться, я бы желал, чтобы все здесь происходящее было сном! Пусть это был бы приятный, сладкий сон, доставивший вам случай выразить мне сочувствие, а мне — лучшую награду,
которой только может желать честолюбивейший
из помпадуров… Но все-таки пусть бы это был сон!
По выходе
из школы, продолжая оставаться отличным товарищем,
он в каких-нибудь три-четыре года напил и наел у Дюссо на десять тысяч рублей и задолжал несколько тысяч за ложу на Минерашках,
из которой имел удовольствие аплодировать m-lle Blanche Gandon.
Проникнув в известные сферы,
из которых, как
из некоего водохранилища, изливается на Россию многоводная река помпадурства, Феденька, не откладывая дела в долгий ящик, сболтнул хлесткую фразу, вроде того, что Россию губит излишняя централизация, что необходимо децентрализовать, то есть эмансипировать помпадуров, усилив
их власть; что высшая администрация слишком погружена в подробности и мелочи; что мелочи отвлекают ее от главных задач, то есть от внутренней политики и т. д.
Затем, по возвращении в Петербург, встретившись с одним приезжим
из Навозного (то был Рудин,
которого Феденька взял к себе в чиновники для особых поручений, несмотря на
его крайний образ мыслей), я услышал от
него следующую краткую, но выразительную аттестацию о Кротикове: «порет дичь».
Из всех зол,
которые до сих пор известны, нет зла более ужасного, как заблуждающийся помпадур, ибо с
его заблуждением неизменно связывается заблуждение целого края.
И вот, как бы для того, чтоб вывести
его из недоразумения, в газетах появилось известие, что в версальском национальном собрании образовалась партия,
которая на развалинах любезного отечества водрузила знамя «борьбы»…
Иоанну д’Арк
он имел уже в виду. То была девица Анна Григорьевна Волшебнова, дочь начальника одной
из местных команд, с
которою Феденька находился в открытой любовной связи, но
которая, и за всем тем, упорно продолжала именовать себя девицею.
И
он метался
из стороны в сторону, отыскивая хоть какой-нибудь факт,
который дал бы
ему повод приступить к расследованию корней и нитей.
Что же касается до Райского и Веретьева, то первый
из них не решался выйти в отставку, потому что боялся огорчить бабушку,
которая надеялась видеть
его камер-юнкером, второй же и прежде, собственно говоря, никогда не был либералом, а любил только пить водку с либералами, какового времяпровождения, в обществе консерваторов, предстояло
ему, пожалуй, еще больше.
Очевидно, что читатель ставит на первый план форму рассказа, а не сущность
его, что
он называет преувеличением то, что, в сущности, есть только иносказание, что, наконец, гоняясь за действительностью обыденною, осязаемою,
он теряет
из вида другую, столь же реальную действительность,
которая хотя и редко выбивается наружу, но имеет не меньше прав на признание, как и самая грубая, бьющая в глаза конкретность.
Многие
из этих бредней до того фантастичны, что
он сам старается скрыть
их, но я ловлю
его на полуслове, я пользуюсь всяким темным намеком, всяким минутным излиянием, и с помощью ряда усилий вступаю твердой ногой в храмину той другой, не обыденной, а скрытой действительности,
которая одна и представляет верное мерило для всесторонней оценки человека.
Отдавши нужные приказания по части истребления «духа»,
он призывал Веретьева (единственного
из прежних сподвижников, к
которому он сохранил доверие) и заставлял
его представлять, как жужжит муха, комар, пчела и т. п.
А
он, Феденька, одетый по-дорожному (поодаль виднеется заложенный дормёз,
из окна
которого выглядывает Иоанна д’Арк), стоит на базарной площади и провозглашает грандиозный поход в пустыню.
Из них многие подверглись расточению, а многие распороли себе животы, предпочтя напрасную смерть постыдному «фюить!»,
которое раздавалось в
их ушах, беспрерывно угрожая
их существованию.
— Oh, celui-là ne perdra pas la tête, comme vous autres, êtes remplies de foin! — говаривал, бывало, мосьё Багатель, — faites le passer par toutes les rеformes que vous voudrez, il en sortira а son avantage! [О, этот не потеряет головы, как вы, у
которых головы набиты сеном! пропустите
его через какие вам угодно реформы —
он выйдет
из них с пользой для себя! (фр.)]
Некоторые
из них скоро вынырнули
из чухломских болот и успели занять хорошие административные положения, поговаривали о школе чухломских администраторов,
которая с удобством должна была заменить другую школу администраторов, не имевшую за душой ничего, кроме «фюить».
Потом начал ходить слух, что
он утилизировал крапиву, начал выделывать
из нее поташ,
который и рассылает теперь во все страны света.
Быстрицын порылся в кармане своего мундира и вытащил
из него бумажку,
которую он, очевидно, показывал уж не мне первому.
— Далее, я поведу войну с семейными разделами и общинным владением. Циркуляры по этим предметам еще не готовы, но
они у меня уж здесь (
он ткнул себя указательным пальцем в лоб)! Теперь же я могу сказать тебе только одно: в моей системе это явления еще более вредные, нежели пьянство; а потому я буду преследовать
их с большею энергией, нежели даже та, о
которой ты получил понятие
из сейчас прочитанного мной документа.
— Слушай же. В 1870 году свинья, в два раза, принесла мне двадцать поросят, в числе
их пять боровков,
из которых я трех съел…
— Всякий, — говорил
он, — кого ни спросите, что
он больше любит, будни или праздник? — наверное ответит: праздник. Почему-с? а потому, государь мой, что в праздник начальники бездействуют, а следовательно, нет ни бунтов, ни соответствующих
им экзекуций. Я же хочу, чтоб у меня всякий день праздник был, а чтобы будни, в
которые бунты бывают, даже
из памяти у всех истребились!
И вдруг
его обожгло. Из-за первого же угла, словно из-под земли, вырос квартальный и, гордый сознанием исполненного долга, делал рукою под козырек. В испуге
он взглянул вперед: там в перспективе виднелся целый лес квартальных,
которые, казалось, только и ждали момента, чтоб вытянуться и сделать под козырек.
Он понял, что и на сей раз
его назначение, как помпадура, не будет выполнено.
Таким образом наступало время обеда, когда
он обыкновенно возвращался домой. К обеду приглашался письмоводитель и тот
из квартальных,
который, на основании достоверных фактов, мог доказать, что
он в течение всего предшествующего дня подлинно никого не обидел и никому не заезжал. Пища подавалась жирная и сдобная, и
он ел охотно, но вина остерегался и пил только квас.
Ограждая свои права,
они забывают, что у
них есть и обязанности,
из коих главнейшая: не отвлекать обывателей слишком усиленными поздравлениями от других занятий,
которые тоже могут быть названы небесполезными.
Все прочее принимает в
их устах форму невнятного бормотания,
из которого трудно извлечь что-либо поучительное.
Так, например, когда я объяснил одному
из них, что для
них же будет хуже, ежели мир обратится в пустыню, ибо некого будет усмирять и даже некому будет готовить
им кушанье, то
он, с невероятным апломбом, ответил мне: «Тем лучше! мы будем ездить друг к другу и играть в карты, а обедать будем ходить в рестораны!» И я опять вынужден был замолчать, ибо какая же возможность поколебать эту непреоборимую веру в какое-то провиденциальное назначение помпадуров,
которая ни перед чем не останавливается и никаких невозможностей не признает!
Но когда я, по долгу совести, доложил о всем вышеизложенном моему всемилостивейшему императору и повелителю Сулуку I, то, к величайшему моему огорчению и удивлению, услышал от
него: «Дурак! да нам именно это-то и нужно!» С тех пор мне была объявлена немилость за непонимание истинных интересов моего повелителя, а потом начались и преследования,
которые разрешились изгнанием
из отечества.
— Прежде всего — у нас вовсе нет конституции! Наши степи вольны… как степи, или как тот вихрь,
который гуляет по
ним из одного конца в другой. Кто может удержать вихрь, спрашиваю я вас? Какая конституция может настигнуть
его? — прервал
он меня так строго, что я несколько смешался и счел за нужное извиниться.
— Вы глупы, Chenapan! (Да,
он сказал мне это, несмотря на то, что в то время был еще очень учтив относительно меня.) Вы не хотите понять, что чем больше с моей стороны вмешательства, тем более я получаю прав на внимание моего начальства. Если я усмирю в год одну революцию — это хорошо; но если я усмирю в году две революции — это уж отлично! И вы,
который находитесь на службе у величайшего
из усмирителей революций, — вы не понимаете этого!
Но уговорить
его не торопить ямщика было невозможно, потому что безумная езда по дорогам есть одна
из прерогатив, за
которую помпадуры особенно страстно держатся.