Неточные совпадения
Между прочими справедливо сохранить память одного
из них, Депре,
который, умирая в Париже, завещал похоронить
его прах в Москве, где
он нажил свое богатое состояние.
Старик был, видимо,
из таких личностей,
которые в минуты особенного настроения души готовы излить ее хоть незнакомцу. По природе ли, или исходивши жизнь под гнетом разных тяжких обстоятельств, или от старости,
они склоняются к детству.
— Так, так. Вот, например, перед нами обнаженные, купающиеся женщины;
их сторожит из-за засады деревьев воспламененный взгляд юноши, заметьте — юноши.
Он, кажется, хотел бы превратиться в волну,
которая скатывается по
их прекрасным формам.
Сурмин оборотился и увидел, что какой-то прохожий, немолодых лет, с седоватой бородкой, в поярковой шляпе с широкими полями, из-под
которой упадали стриженные в кружок волосы под масть бороде, в русском кафтане со сборами, — рвался
из рук Ранеева, вцепившегося в рукав
его кафтана.
Старик лежал у тумбы, кровь текла
из раны над бровью, очки,
которые так радовали
его, лежали разбитые на тротуаре.
Стол, покрытый черной клеенкой, придвинут к окну; на
нем скромный письменный прибор и артистический пресс-папье
из матовой бронзы: это была группа Лаокоона и детей
его, обвитых Змеем-Роком,
который душит
их и с
которым отец, напрягши мышцы, борется до последнего издыхания.
— Кстати, включаю в
него и таких,
которые, побывав на чужбине, возвращаются
из нее на родину, как на чужбину. Ездят в чужие края англичанки, шведки и tutti quanti, но везде, где бы
они ни были, остаются англичанками, шведками и прочими, возвращаются такими в свое отечество. Одни русские дамы стыдятся быть русскими, разве захотят пощеголять перед иностранцами своим широким, безумным мотовством.
— Лиза ничего не преувеличивает, а могла бы быть пристрастна. Она осталась на восьмом году после смерти матери и десяти перешла на попечение дамы, о
которой говорим. Зарницына теперь далеко. Кончив свои занятия по сельскому хозяйству, она поехала к мужу в одну
из белорусских губерний, где
он командует полком. А не то я познакомил бы вас с ней.
Мать
его, дочь довольно известного русского литератора двадцатых годов, в первые годы
его детства сама учила
его всему, чему училась в одном петербургском институте,
из которого вышла с шифром, и, что всего важнее, умела внушить
ему любовь к добру, правде и чести.
С этой помощью Едвига отдала на казенный счет сначала первого сына в русскую гимназию, а затем второго,
который был моложе
его четырьмя годами, в один
из кадетских корпусов.
Один
из них, помещик Суздилович, с отпятившимся вперед брюшком и с татарским обликом, на
котором судорожно шевелились черные усики, как у таракана, — пересчитал число своих товарищей и заметил одному
из них, что
оно роковое — тринадцать.
— Собрались здесь мы покуда люди свободные от всякого обязательства, кроме того,
которое приносит с собою во всякое общество человек с гонором: хранить тайну,
ему вверенную. Никто не имеет права налагать на кого-либо
из членов наших других обязательств, пока
он сам добровольно, по своим средствам и обстоятельствам, не наложит
их на себя. Но, дав однажды установленную жондом клятву,
он уже не свободен отступиться;
он уже невольник своей присяги. Решено ли?
— Этого мало, — повторил
он и бросился к стене, на
которой висел кинжал.
Он схватил
его, вынул
из ножен и, засучив рукав своего сюртука до локтя, как исполнитель des hautes oeuvres перед совершением казни, мощною рукой воткнул оружие в стол. Гибкая сталь задрожала и жалобно заныла.
Этот отзыв повел к длинному разговору,
из которого выбираю лишь сущность
его.
Полетела стрелка за стрелкой
из колчана злословия Левкоевой, всегда туго
ими набитого, полетела одна по какому-то особо тонкому или злому расчету и «в женоподобного» Адониса, Владислава Стабровского,
который не налюбуется своею красотой. «Этот не пойдет в жонд не
из преданности к России, а
из боязни, чтобы сабля не изуродовала
его хорошенького личика».
Жилище
их — шалаш, кое-как сколоченный
из досчонок, постель — гнилая солома,
которую мочит дождь сквозь щели бивуачной крыши и парит полуденный зной.
Лиза вызвалась одеть детей
из гимназического и студенческого гардероба брата,
который ему теперь не нужен; студент пошарил, пошарил в своем жилетном кармашке, вынул со дна
его четвертак и отдал с
ним день своего существования.
Лиза при виде
его изменилась в лице; рука, державшая чайник,
из которого она наливала чай, задрожала. Это заметили Левкоева и Тони.
— Нет,
из польских ремесленников, фабричных, экономов, официалистов, бывшей шляхты, у
которой отняты русскими
их исконные права.
— Зачем же
им переучиваться?
Из какого добра делаться
им поляками, когда
они русские, православные? Дети эти дорожат крестом,
которым крестились
их отцы и деды, твердо помнят, что
они русские по вере и языку, дорожат этим заповеданным наследством, несмотря на все происки и обольщения иезуитов и тиранию панов. Вы говорили о гонении вашей веры, о притязаниях на вашу совесть.
Человек,
который истинно любит, постарается отстранить от насмешек предмет своей любви, но Людвикович торговал собой, и
ему нипочем было унижение женщины, купившей
его особу, лишь бы извлечь
из нее как можно более выгод для себя.
Это обстоятельство, брошенное судьбою на весы
его вместе с пачкою депозиток, положенных на одну
из чашечек, перетянуло на сторону вдовушки и ту небольшую привязанность,
которую он начинал чувствовать к Леденцовой.
Вы видали, конечно, как смышленый попугайчик, наклонив голову на сторону, внимательно слушает урок, задаваемый
ему его учителем. Так слушала Крошка Доррит, боясь проронить слово
из того, что говорил ей Ранеев. Она сидела в
его комнате, с глазу на глаз с
ним, утонув в больших креслах, на
которые он ее усадил, и спустив с
них ножки, не достававшие до полу, Михайло Аполлоныч расположился против нее, держа в руке тетрадь.
Деревня, это был райский сад мой,
из которого пламенный меч гневного посланника Божьего не выгонял еще меня за ограду
его.
Чтобы не наскучить вам дальнейшими рассказами о моем детстве, не стану подробно описывать вам, как я начал свое учение у одного отставного учителя народного училища,
которого бабушка наняла для меня, как
он по временам зашибался и между тем понятливо преподавал мне русский язык и арифметику, как
он успел привить мне любовь к литературе. Восьми лет я уже с жаром декламировал тираду
из Дмитрия Донского...
Он был строг — и первый запретил телесные наказания в училище;
он был строг — и когда директор заведения предложил
ему исключить одного ученика за значительную шалость
из заведения и сослать
его юнкером на Аландские острова,
он помиловал виновного и по этому случаю сказал директору незабвенные слова,
которые посчастливился я слышать
из другой комнаты: «Поверь, Александр Дмитриевич, каждого
из этих ребят легко погубить, но сделать
их счастливыми не в нашей власти.
— Трошка, — говорил один
из них солдату,
который прислуживал
им, — выпей для куражу шкалик да закуси жареным, не оставлять же добро полякам, да живо!
Жена моя была принята в Приречье с тем вниманием, какое она заслуживала по своему уму, душевным качествам и ровным обращением со всеми, с кем вынуждена была знакомиться. Пошептались между собою о ее плебействе провинциальные аристократки, до
которых дошло сведение, что она дочь какого-то шляхтича, непризнанного еще в дворянском достоинстве, но, побежденные ее привлекательной любезностью, признались, что она достойна занимать одно
из первых мест в
их обществе.
Издержав довольно денег на путешествие
из В. в Петербург, обратно и в Приречье, так же как и на приличную здесь по месту моему обстановку, я не имел других денег на покупку и устройство этого именьица кроме тех,
которые должен мне был Аноним, и потому я обратился к
нему с просьбой возвратить
их.
К домашним моим радостям присоединилось отрадное чувство, что и моя служебная жизнь не нарушалась никакими важными неприятностями. Правда, с некоторого времени случались у меня с Анонимом столкновения, доходившие до высшего начальства,
из которых я выходил, однако ж, с торжеством; правда, были колючки с
его стороны, не улегшиеся в
его ежовой душенке за неудавшийся заем, но
они скользили только по моему сердцу, не оставляя в
нем глубоких следов. Сочтемся бывало, и остаемся в прежних мирных отношениях.
Аноним, обязанный ревизовать ежемесячно суммы банка, был в ужасной тревоге, но старался всячески спастись от крушения,
которому он сам, испытанный кормчий, подвергнул общественный корабль, и потому напряг все силы своего ума и душонки, чтобы выпутаться
из беды.
Только впоследствии, когда губернский суд рассмотрел дело, не избег
он заключения в тюрьму, но, посидев в ней несколько времени, выпущен, однако ж,
из нее на поруки по причине, что не спрошены еще все лица, причастные к делу,
которое более и более разрасталось.
После нескольких недель заключения Киноварова в остроге, Анониму донесли, что
он умер там и, как следует, похоронен. Через дней десять после того полицмейстер,
из немцев, небойкого ума и характера, по секрету рассказывает мне, что хоронил Киноварова, но что человек,
которого он хоронил, был совершенно непохож на
него.
Действительно, ее сын, единственный честный чиновник в банке, оказался непричастным к совершенному преступлению и по определению высшего суда освобожден
из заключения, в
котором его протомили несколько месяцев, между тем как главный сообщник Киноварова оставался на свободе и на службе секретарем в том месте,
которое они ограбили.
Получаю
из В. от своего приятеля письмо,
которым он уведомляет меня, что дело моего тестя Яскулки приняло несчастный оборот.
— Мерзкая, низкая женщина! — вырвалось у
него из груди, когда
он воротился в комнату. — Мне казалось, рука моя дотронулась до какой-то гадины,
которую стоит только пришибить камнем.
— Благодаря вам, я была более часа счастлива, и этим вам обязана. — Сурмин высадил ее
из саней и поцеловал протянутую
ему руку,
которую уже никогда не мог назвать своею.
Общий любимец
их писал
из Приречья к Михаилу Аполлонычу, что «не забывает
их среди приятной жизни в своем семействе и хлопот по наследству, заочно познакомил
их с матерью и сестрами,
которые, не видевши
их, еще полюбили. Когда кончатся мои деловые заботы, — прибавлял
он, — непременно привезу
их в Москву, чтобы
они сами могли оценить душевные качества,
которыми жители дома на Пресне скрасили мою московскую жизнь и заменили мне мое кровное семейство».
— Не смейся, Федюшка, — заметил грустным голосом Киноваров, выведенный смехом своего спутника
из глубокого раздумья, в
которое был погружен, — человек
он Божий.
Дядя
его, Петр Андреевич,
которого будем называть младшим в отличие от брата
его, Ивана Андреевича, прежде умершего, поссорился некогда с
ним из-за дележа наследства, в
котором почитал себя обиженным, и долго питал к
нему неудовольствие.
«Простой гроб и один священник… довольно для напутствования
его праха в ту землю,
из которой он взят».
Тони с удовольствием подала
ему руку. Продержав ее с минуту в своей,
он вышел; она, вся пылая, погрузилась в глубокую думу,
из которой только выведена была монотонным чтением псалмов дьячка, слышавшимся
из нижнего этажа. Ей казалось, что в эти минуты ее думы, ее чувства — были святотатство.
Лиза грустно покачала головой, она думала: «несчастный, у тебя есть, может быть, мать, была, может быть, и женщина,
которая тебя страстно любила, и ты покинул
их из мечтательной цели, к
которой ведут тебя враги России».
Когда я в 1854 году, выпущенный из-за решетки
его, въехал в Смоленск, я, казалось, готов был облобызать родную землю, на
которую ступил, благовест русских колоколов радостно прозвучал в моем сердце, как будто
оно хотело пропеть: «Христос воскресе!» Не скажу, чтобы местность города на Двине была неприятна.
Он вынул
из заветного шкапа боярский панцирь своего прадеда, счистил с
него ржавчину и стал приготавливаться к встрече будущего пана круля,
который при этом случае должен будет возвратить
ему утраченное шляхетство.
— Так
он играл в
них, вероятно, пассивную роль. Вызвана же она была твоим холодным письмом. Ты отвергла
его любовь, и
он от отчаяния повиновался воле матери. Слышно, что
он часто ссорился с нею
из политических видов, отказался от богатой невесты-красавицы,
которую она
ему предлагала. Думаю,
он еще ни к чему решительному не приступил.
—
Из слов Владислава, хотя осторожных, узнала я, что
он тебя любит по-прежнему, с силою страсти, к
которой только способен энергический, пылкий
его характер, что одного слова надежды в ответ на
его письмо было бы достаточно, чтобы
он остался в Москве. Я уверена, что
он и теперь готов на жертвы, если только ты…
— Если бы этого ничего не было, не было бы теперь и жертвы с
его стороны, с твоей стороны — подвига. Чем больше жертва, тем выше подвиг. Мы, однако ж, не упустим этого обстоятельства
из виду. Если ты не убедишь
его изменить делу,
которое затеяли мать
его и ее сподручники, так мы накроем эти революционные затеи.
Привыкнув при отце жить в довольстве, даже сорить деньгами, в
которых тот
ему не отказывал,
он после смерти
его сел как рак на мель и, чтобы выпутаться
из нужды, пустился в разные обороты, часто неблаговидные.
Лиза подошла к окну и увидела толпы мужчин и женщин, вторгающихся в католический храм, как широкий поток,
который образуется
из мелких струй, стекающих в
него изо всех концов города.