Неточные совпадения
Вся картина, которая рождается при этом
в воображении автора, носит на себе чисто уж исторический характер: от деревянного, во вкусе итальянских вилл, дома остались теперь одни только развалины; вместо сада,
в котором некогда были и подстриженные деревья, и гладко убитые дорожки, вам представляются группы бестолково растущих деревьев;
в левой стороне сада, самой поэтической, где прежде устроен был «Парнас»,
в последнее время один аферист построил винный завод; но и аферист уж этот лопнул, и завод его стоял без окон и без дверей — словом, все,
что было делом рук человеческих,
в настоящее время или полуразрушилось, или совершенно было уничтожено, и один только созданный богом вид на подгородное озеро, на самый городок, на идущие по другую сторону озера луга, — на которых, говорят, охотился Шемяка, — оставался по-прежнему прелестен.
Наши северные мужики конечно уж принадлежат к существам самым равнодушным к красотам природы; но и те, проезжая мимо Воздвиженского, ахали иногда, явно показывая тем,
что они тут видят то,
чего в других местах не видывали!
Будучи от природы весьма обыкновенных умственных и всяких других душевных качеств, она всю жизнь свою стремилась раскрашивать себя и представлять,
что она была женщина и умная, и добрая, и с твердым характером; для этой цели она всегда говорила только о серьезных предметах, выражалась плавно и красноречиво, довольно искусно вставляя
в свою речь витиеватые фразы и возвышенные мысли, которые ей удавалось прочесть или подслушать; не жалея ни денег, ни своего самолюбия, она входила
в знакомство и переписку с разными умными людьми и, наконец, самым публичным образом творила добрые дела.
Она воображала его будущим генерал-адъютантом, потом каким-нибудь господарем молдаванским; а там, пожалуй, и королем греческим: воображение ее
в этом случае ни перед
чем не останавливалось!
Многие, вероятно, замечали,
что богатые дворянские мальчики и богатые купеческие мальчики как-то схожи между собой наружностью: первые, разумеется, несколько поизящней и постройней, а другие поплотнее и посырее; но как у тех, так и у других,
в выражении лиц есть нечто телячье, ротозееватое:
в раззолоченных палатах и на мягких пуховиках плохо, видно, восходит и растет мысль человеческая!
Одет он был
в суконный, домашнего шитья, сюртучок и
в новые, но нанковые брючки; он был довольно уже высоконек и чрезвычайно, должно быть, нервен, потому
что скука и нетерпение, против воли его, высказывались во всей его фигуре, и чтобы скрыть это хоть сколько-нибудь, он постоянно держал свои умненькие глазенки опущенными
в землю.
— Ну
что ж из того: и поучится
в Пажеском корпусе и выйдет
в гвардию?..
— Не смею входить
в ваши расчеты, — начала она с расстановкою и ударением, — но, с своей стороны, могу сказать только одно,
что дружба, по-моему, не должна выражаться на одних словах, а доказываться и на деле: если вы действительно не
в состоянии будете поддерживать вашего сына
в гвардии, то я буду его содержать, — не роскошно, конечно, но прилично!.. Умру я, сыну моему будет поставлено это
в первом пункте моего завещания.
— Прощай, мой ангел! — обратилась она потом к Паше. — Дай я тебя перекрещу, как перекрестила бы тебя родная мать; не меньше ее желаю тебе счастья. Вот, Сергей, завещаю тебе отныне и навсегда,
что ежели когда-нибудь этот мальчик, который со временем будет большой, обратится к тебе (по службе ли, с денежной ли нуждой), не смей ни минуты ему отказывать и сделай все,
что будет
в твоей возможности, — это приказывает тебе твоя мать.
— Да так, братец,
что!.. Невелико счастье быть военным. Она, впрочем, говорит, чтобы
в гвардии тебе служить, а потом
в флигель-адъютанты попасть.
На этот раз, проходя потихоньку по зале, Паша заглянул ему
в лицо и увидел,
что по сморщенным и черным щекам старика текли слезы.
Павел только видел,
что заяц махнул
в гумно...
Полковник был от души рад отъезду последнего, потому
что мальчик этот,
в самом деле, оказался ужасным шалуном: несмотря на то,
что все-таки был не дома, а
в гостях, он успел уже слазить на все крыши, отломил у коляски дверцы, избил маленького крестьянского мальчишку и, наконец, обжег себе
в кузнице страшно руку.
И вдруг ему начинало представляться,
что оно у него как бы внизу, — самые деревья как будто бы растут вниз, и вершины их словно купаются
в воздухе, — и он лежит на земле потому только,
что к ней чем-то прикреплен; но уничтожься эта связь — и он упадет туда, вниз,
в небо.
В нынешнее лето одно событие еще более распалило
в Паше охотничий жар… Однажды вечером он увидел,
что скотница целый час стоит у ворот
в поле и зычным голосом кричит: «Буренушка, Буренушка!..»
Потом он видел,
что она, вместе с скотником, ушла
в лес. Поутру же он заметил,
что полковник сидел у окна сердитым более обыкновенного.
Вскоре после того Павел услышал,
что в комнатах завыла и заголосила скотница. Он вошел и увидел,
что она стояла перед полковником, вся промокшая, с лицом истощенным, с ногами, окровавленными от хождения по лесу.
Телега сейчас же была готова. Павел, сам правя, полетел на ней
в поле, так
что к нему едва успели вскочить Кирьян и Сафоныч. Подъехали к месту поражения. Около куста распростерта была растерзанная корова, а невдалеке от нее,
в луже крови, лежал и медведь: он очень скромно повернул голову набок и как бы не околел, а заснул только.
Все эти воспоминания
в настоящую минуту довольно живо представлялись Павлу, и смутное детское чувство говорило
в нем,
что вся эта жизнь, — с полями, лесами, с охотою, лошадьми, — должна была навеки кончиться для него, и впереди предстояло только одно: учиться.
Оба эти лица были
в своих лучших парадных нарядах: Захаревский
в новом, широком вицмундире и при всех своих крестах и медалях; госпожа Захаревская тоже
в новом сером платье,
в новом зеленом платке и новом чепце, — все наряды ее были довольно ценны, но не отличались хорошим вкусом и сидели на ней как-то вкривь и вкось: вообще дама эта имела то свойство,
что,
что бы она ни надела, все к ней как-то не шло.
По фигурам своим, супруг и супруга скорее походили на огромные тумбы,
чем на живых людей; жизнь их обоих вначале шла сурово и трудно, и только решительное отсутствие внутри всего того,
что иногда другим мешает жить и преуспевать
в жизни, помогло им достигнуть настоящего, почти блаженного состояния.
Здесь молодой человек (может быть,
в первый раз) принес некоторую жертву человеческой природе: он начал страшно, мучительно ревновать жену к наезжавшему иногда к ним исправнику и выражал это тем,
что бил ее не на живот, а на смерть.
Маремьяна Архиповна знала, за
что ее бьют, — знала, как она безвинно
в этом случае терпит; но ни одним звуком, ни одной слезой никому не пожаловалась, чтобы только не повредить службе мужа.
Ардальон Васильевич
в другом отношении тоже не менее супруги своей смирял себя: будучи от природы злейшего и крутейшего характера, он до того унижался и кланялся перед дворянством,
что те наконец выбрали его
в исправники, надеясь на его доброту и услужливость; и он
в самом деле был добр и услужлив.
Увидав Захаревских
в церкви, Александра Григорьевна слегка мотнула им головой; те,
в свою очередь, тоже издали поклонились ей почтительно: они знали,
что Александра Григорьевна не любила, чтобы
в церкви, и особенно во время службы, подходили к ней.
В зале стояли оба мальчика Захаревских
в новеньких чистеньких курточках,
в чистом белье и гладко причесанные; но, несмотря на то, они все-таки как бы больше походили на кантонистов [Кантонисты —
в XIX веке дети, отданные на воспитание
в военные казармы или военные поселения и обязанные служить
в армии солдатами.],
чем на дворянских детей.
— Да! — возразила Александра Григорьевна, мрачно нахмуривая брови. — Я, конечно, никогда не позволяла себе роптать на промысл божий, но все-таки
в этом случае воля его казалась мне немилосердна…
В первое время после смерти мужа, мне представлялось,
что неужели эта маленькая планетка-земля удержит меня, и я не улечу за ним
в вечность!..
Вообще, кажется, весь божий мир занимал его более со стороны ценности,
чем какими-либо другими качествами;
в детском своем умишке он задавал себе иногда такого рода вопрос:
что, сколько бы дали за весь земной шар, если бы бог кому-нибудь продал его?
— Сейчас! — отвечала та торопливо, и действительно
в одно мгновение все прибрала; затем сама возвратилась
в гостиную и села: ее тоже, кажется, интересовало послушать,
что будет говорить Александра Григорьевна.
— Прекрасно-с! И поэтому, по приезде
в Петербург, вы возьмите этого молодого человека с собой и отправляйтесь по адресу этого письма к господину, которого я очень хорошо знаю; отдайте ему письмо, и
что он вам скажет: к себе ли возьмет вашего сына для приготовления, велит ли отдать кому — советую слушаться беспрекословно и уже денег
в этом случае не жалеть, потому
что в Петербурге также пьют и едят, а не воздухом питаются!
— Касательно второго вашего ребенка, — продолжала Александра Григорьевна, — я хотела было писать прямо к графу. По дружественному нашему знакомству это было бы возможно; но сами согласитесь,
что лиц, так высоко поставленных, беспокоить о каком-нибудь определении
в училище ребенка — совестно и неделикатно; а потому вот вам письмо к лицу, гораздо низшему, но, пожалуй, не менее сильному… Он друг нашего дома, и вы ему прямо можете сказать,
что Александра-де Григорьевна непременно велела вам это сделать!
Лицо Захаревского уже явно исказилось. Александра Григорьевна несколько лет вела процесс, и не для выгоды какой-нибудь, а с целью только показать,
что она юристка и может писать деловые бумаги. Ардальон Васильевич
в этом случае был больше всех ее жертвой: она читала ему все сочиняемые ею бумаги, которые
в смысле деловом представляли совершенную чушь; требовала совета у него на них, ожидала от него похвалы им и наконец давала ему тысячу вздорнейших поручений.
Паша припомнил,
что дом этот походил на тот домик, который он видел у дяди на рисунке, когда гостил у него
в старом еще доме.
Гораздо уже
в позднейшее время Павел узнал,
что это топанье означало площадку лестницы, которая должна была проходить
в новом доме Еспера Иваныча, и
что сам господин был даровитейший архитектор, академического еще воспитания, пьянчуга, нищий, не любимый ни начальством, ни публикой.
Чем выше все они стали подниматься по лестнице, тем Паша сильнее начал чувствовать запах французского табаку, который обыкновенно нюхал его дядя.
В высокой и пространной комнате, перед письменным столом, на покойных вольтеровских креслах сидел Еспер Иваныч. Он был
в колпаке, с поднятыми на лоб очками,
в легоньком холстинковом халате и
в мягких сафьянных сапогах. Лицо его дышало умом и добродушием и напоминало собою несколько лицо Вальтер-Скотта.
У задней стены стояла мягкая, с красивым одеялом, кровать Еспера Иваныча:
в продолжение дня он только и делал,
что, с книгою
в руках, то сидел перед столом, то ложился на кровать.
Картины эти, точно так же, как и фасад дома, имели свое особое происхождение: их нарисовал для Еспера Иваныча один художник, кротчайшее существо, который, тем не менее, совершил государственное преступление, состоявшее
в том,
что к известной эпиграмме.
«Всевышнего рука три чуда совершила!» — пририсовал руку с военным обшлагом […один художник… совершил государственное преступление, состоящее
в том,
что к известной эпиграмме: «Всевышнего рука три чуда совершила!» — пририсовал руку с военным обшлагом «.
Н.А.Полевой
в «Московском Телеграфе» заявил,
что «драма
в сущности своей не выдерживает никакой критики», и иронизировал по поводу патриотизма автора.
За это он сослан был под присмотр полиции
в маленький уездный городишко,
что в переводе значило: обречен был на голодную смерть!
На третьей стене предполагалась красного дерева дверь
в библиотеку, для которой маэстро-архитектор изготовил было великолепнейший рисунок; но самой двери не появлялось и вместо ее висел запыленный полуприподнятый ковер, из-за которого виднелось,
что в соседней комнате стояли растворенные шкапы; тут и там размещены были неприбитые картины и эстампы, и лежали на полу и на столах книги.
Еспер Иванович понял,
что в душе старика страшно боролись: с одной стороны, горячая привязанность к сыну, а с другой — страх,
что если он оставит хозяйство, так непременно разорится; а потому Имплев более уже не касался этой больной струны.
— Ни за
что! — сказал с сердцем полковник. — Немец его никогда и
в церковь сходить не заставит.
Еспер Иваныч, между тем, стал смотреть куда-то вдаль и заметно весь погрузился
в свои собственные мысли, так
что полковник даже несколько обиделся этим. Посидев немного, он встал и сказал не без досады...
— Ты сам меня как-то спрашивал, — продолжал Имплев, — отчего это, когда вот помещики и чиновники съедутся, сейчас же
в карты сядут играть?.. Прямо от неучения! Им не об
чем между собой говорить; и
чем необразованней общество, тем склонней оно ко всем этим играм
в кости,
в карты; все восточные народы, которые еще необразованнее нас, очень любят все это, и у них, например, за величайшее блаженство считается их кейф, то есть, когда человек ничего уж и не думает даже.
— Настоящее блаженство состоит, — отвечал Имплев, —
в отправлении наших высших душевных способностей: ума, воображения, чувства. Мне вот, хоть и не много, а все побольше разных здешних господ, бог дал знания, и меня каждая вещь,
что ты видишь здесь
в кабинете, занимает.
— Да
чего тут, — продолжал он: — поп
в приходе у нее… порассорилась,
что ли, она с ним… вышел
в Христов день за обедней на проповедь, да и говорит: «Православные христиане! Где ныне Христос пребывает? Между нищей братией, христиане,
в именьи генеральши Абреевой!» Так вся церковь и грохнула.
Он говорит: «Данта читать —
что в море купаться!» Не правда ли, благодетель, как это верно и поэтично?..»
По вечерам, — когда полковник, выпив рюмку — другую водки, начинал горячо толковать с Анной Гавриловной о хозяйстве, а Паша, засветив свечку, отправлялся наверх читать, — Еспер Иваныч, разоблаченный уже из сюртука
в халат, со щегольской гитарой
в руках, укладывался
в гостиной, освещенной только лунным светом, на диван и начинал негромко наигрывать разные трудные арии; он отлично играл на гитаре, и вообще видно было,
что вся жизнь Имплева имела какой-то поэтический и меланхолический оттенок: частое погружение
в самого себя, чтение, музыка, размышление о разных ученых предметах и, наконец, благородные и возвышенные отношения к женщине — всегда составляли лучшую усладу его жизни.
Чтобы объяснить некоторые события из жизни Еспера Иваныча, я ко всему сказанному об нем должен еще прибавить,
что он принадлежал к деликатнейшим и стыдливейшим мужчинам, какие когда-либо создавались
в этой грубой половине рода человеческого.