Неточные совпадения
Здесь Манилов,
сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица своего
и в сжатых губах такое глубокое выражение, какого, может быть,
и не видано было на человеческом лице, разве
только у какого-нибудь слишком умного министра, да
и то в минуту самого головоломного дела.
— Кто, Михеев умер? — сказал Собакевич, ничуть не смешавшись. — Это его брат умер, а он преживехонький
и стал здоровее прежнего. На днях такую бричку наладил, что
и в Москве не
сделать. Ему, по-настоящему,
только на одного государя
и работать.
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «
И теперь, — говорит Коробочка, — я не знаю, говорит, что мне
делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего не знаю…» Так вот происшествия! Но
только если бы вы могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.
— Ради самого Христа! помилуй, Андрей Иванович, что это ты
делаешь! Оставлять так выгодно начатый карьер из-за того
только, что попался начальник не того… Что ж это? Ведь если на это глядеть, тогда
и в службе никто бы не остался. Образумься, образумься. Еще есть время! Отринь гордость
и самолюбье, поезжай
и объяснись с ним!
— Ведь вот не сыщешь, а у меня был славный ликерчик, если
только не выпили! народ такие воры! А вот разве не это ли он? — Чичиков увидел в руках его графинчик, который был весь в пыли, как в фуфайке. — Еще покойница
делала, — продолжал Плюшкин, — мошенница ключница совсем было его забросила
и даже не закупорила, каналья! Козявки
и всякая дрянь было напичкались туда, но я весь сор-то повынул,
и теперь вот чистенькая; я вам налью рюмочку.
— Нет, вы не так приняли дело: шипучего мы сами поставим, — сказал председатель, — это наша обязанность, наш долг. Вы у нас гость: нам должно угощать. Знаете ли что, господа! Покамест что, а мы вот как
сделаем: отправимтесь-ка все, так как есть, к полицеймейстеру; он у нас чудотворец: ему стоит
только мигнуть, проходя мимо рыбного ряда или погреба, так мы, знаете ли, так закусим! да при этой оказии
и в вистишку.
Въезд его не произвел в городе совершенно никакого шума
и не был сопровожден ничем особенным;
только два русские мужика, стоявшие у дверей кабака против гостиницы,
сделали кое-какие замечания, относившиеся, впрочем, более к экипажу, чем к сидевшему в нем.
Впрочем, если слово из улицы попало в книгу, не писатель виноват, виноваты читатели,
и прежде всего читатели высшего общества: от них первых не услышишь ни одного порядочного русского слова, а французскими, немецкими
и английскими они, пожалуй, наделят в таком количестве, что
и не захочешь,
и наделят даже с сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос
и картавя, по-английски произнесут, как следует птице,
и даже физиономию
сделают птичью,
и даже посмеются над тем, кто не сумеет
сделать птичьей физиономии; а вот
только русским ничем не наделят, разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе.
— Да чего вы скупитесь? — сказал Собакевич. — Право, недорого! Другой мошенник обманет вас, продаст вам дрянь, а не души; а у меня что ядреный орех, все на отбор: не мастеровой, так иной какой-нибудь здоровый мужик. Вы рассмотрите: вот, например, каретник Михеев! ведь больше никаких экипажей
и не
делал, как
только рессорные.
И не то, как бывает московская работа, что на один час, — прочность такая, сам
и обобьет,
и лаком покроет!
Как ни придумывал Манилов, как ему быть
и что ему
сделать, но ничего другого не мог придумать, как
только выпустить изо рта оставшийся дым очень тонкою струею.
Сделавши свое дело относительно губернаторши, дамы насели было на мужскую партию, пытаясь склонить их на свою сторону
и утверждая, что мертвые души выдумка
и употреблена
только для того, чтобы отвлечь всякое подозрение
и успешнее произвесть похищение. Многие даже из мужчин были совращены
и пристали к их партии, несмотря на то что подвергнулись сильным нареканиям от своих же товарищей, обругавших их бабами
и юбками — именами, как известно, очень обидными для мужеского пола.
Прогулку
сделали они недалекую: именно, перешли
только на другую сторону улицы, к дому, бывшему насупротив гостиницы,
и вошли в низенькую стеклянную закоптившуюся дверь, приводившую почти в подвал, где уже сидело за деревянными столами много всяких:
и бривших
и не бривших бороды,
и в нагольных тулупах
и просто в рубахе, а кое-кто
и во фризовой шинели.
Что было
делать с полковником? Чичиков решился отправиться сам поглядеть, что это за комиссии
и комитеты;
и что нашел он там, то было не
только изумительно, но превышало решительно всякое понятье. Комиссия всяких прошений существовала
только на вывеске. Председатель ее, прежний камердинер, был переведен во вновь образовавшийся комитет сельских построек. Место его заступил конторщик Тимошка, откомандированный на следствие — разбирать пьяницу приказчика с старостой, мошенником
и плутом. Чиновника — нигде.
— Это — другое дело, Афанасий Васильевич. Я это
делаю для спасения души, потому что в убеждении, что этим хоть сколько-нибудь заглажу праздную жизнь, что как я ни дурен, но молитвы все-таки что-нибудь значат у Бога. Скажу вам, что я молюсь, — даже
и без веры, но все-таки молюсь. Слышится
только, что есть господин, от которого все зависит, как лошадь
и скотина, которою пашем, знает чутьем того, <кто> запрягает.
— Извольте, чтоб не претендовали на меня, что дорого запрашиваю
и не хочу
сделать вам никакого одолжения, извольте — по семидесяти пяти рублей за душу,
только ассигнациями, право,
только для знакомства!
— Иной раз, право, мне кажется, что будто русский человек — какой-то пропащий человек. Нет силы воли, нет отваги на постоянство. Хочешь все
сделать —
и ничего не можешь. Все думаешь — с завтрашнего дни начнешь новую жизнь, с завтрашнего дни примешься за все как следует, с завтрашнего дни сядешь на диету, — ничуть не бывало: к вечеру того же дни так объешься, что
только хлопаешь глазами
и язык не ворочается, как сова, сидишь, глядя на всех, — право
и эдак все.
Он очень долго жал ему руку
и просил убедительно
сделать ему честь своим приездом в деревню, к которой, по его словам, было
только пятнадцать верст от городской заставы.
Он уже позабывал сам, сколько у него было чего,
и помнил
только, в каком месте стоял у него в шкафу графинчик с остатком какой-нибудь настойки, на котором он сам
сделал наметку, чтобы никто воровским образом ее не выпил, да где лежало перышко или сургучик.
И уж как ни старались потом мужья
и родственники примирить их, но нет, оказалось, что все можно
сделать на свете, одного
только нельзя: примирить двух дам, поссорившихся за манкировку визита.
«Послушайте, Максим Максимыч, — отвечал он, — у меня несчастный характер: воспитание ли меня
сделало таким, Бог ли так меня создал, не знаю; знаю
только то, что если я причиною несчастия других, то
и сам не менее несчастлив; разумеется, это им плохое утешение —
только дело в том, что это так.
— Она за этой дверью;
только я сам нынче напрасно хотел ее видеть: сидит в углу, закутавшись в покрывало, не говорит
и не смотрит: пуглива, как дикая серна. Я нанял нашу духанщицу: она знает по-татарски, будет ходить за нею
и приучит ее к мысли, что она моя, потому что она никому не будет принадлежать, кроме меня, — прибавил он, ударив кулаком по столу. Я
и в этом согласился… Что прикажете
делать? Есть люди, с которыми непременно должно соглашаться.
— Послушай, Казбич, — говорил, ласкаясь к нему, Азамат, — ты добрый человек, ты храбрый джигит, а мой отец боится русских
и не пускает меня в горы; отдай мне свою лошадь,
и я
сделаю все, что ты хочешь, украду для тебя у отца лучшую его винтовку или шашку, что
только пожелаешь, — а шашка его настоящая гурда [Гурда — сорт стали, название лучших кавказских клинков.] приложи лезвием к руке, сама в тело вопьется; а кольчуга — такая, как твоя, нипочем.
И если бы в ту минуту он в состоянии был правильнее видеть
и рассуждать; если бы
только мог сообразить все трудности своего положения, все отчаяние, все безобразие
и всю нелепость его, понять при этом, сколько затруднений, а может быть,
и злодейств, еще остается ему преодолеть
и совершить, чтобы вырваться отсюда
и добраться домой, то очень может быть, что он бросил бы все
и тотчас пошел бы сам на себя объявить,
и не от страху даже за себя, а от одного
только ужаса
и отвращения к тому, что он
сделал.
— Нимало. После этого человек человеку на сем свете может
делать одно
только зло
и, напротив, не имеет права
сделать ни крошки добра, из-за пустых принятых формальностей. Это нелепо. Ведь если б я, например, помер
и оставил бы эту сумму сестрице вашей по духовному завещанию, неужели б она
и тогда принять отказалась?
— Я бы вот как
сделал: я бы взял деньги
и вещи
и, как ушел бы оттуда, тотчас, не заходя никуда, пошел бы куда-нибудь, где место глухое
и только заборы одни,
и почти нет никого, — огород какой-нибудь или в этом роде.
Даже недавнюю пробусвою (то есть визит с намерением окончательно осмотреть место) он
только пробовал было
сделать, но далеко не взаправду, а так: «дай-ка, дескать, пойду
и опробую, что мечтать-то!» —
и тотчас не выдержал, плюнул
и убежал, в остервенении на самого себя.
Вот в чем одном признавал он свое преступление:
только в том, что не вынес его
и сделал явку с повинною.
Этою глупостью я хотел
только поставить себя в независимое положение, первый шаг
сделать, достичь средств,
и там все бы загладилось неизмеримою, сравнительно, пользой…
— Ну, если так, — даже с некоторым удивлением ответил Свидригайлов, рассматривая Раскольникова, — если так, то вы
и сами порядочный циник. Материал, по крайней мере, заключаете в себе огромный. Сознавать много можете, много… ну да вы
и делать-то много можете. Ну, однако ж, довольно. Искренно жалею, что с вами мало переговорил, да вы от меня не уйдете… Вот подождите
только…
Соня поспешила тотчас же передать ей извинение Петра Петровича, стараясь говорить вслух, чтобы все могли слышать,
и употребляя самые отборно почтительные выражения, нарочно даже подсочиненные от лица Петра Петровича
и разукрашенные ею. Она прибавила, что Петр Петрович велел особенно передать, что он, как
только ему будет возможно, немедленно прибудет, чтобы поговорить о делах наедине
и условиться о том, что можно
сделать и предпринять в дальнейшем,
и проч.
и проч.
— Вы сумасшедший, — выговорил почему-то Заметов тоже чуть не шепотом
и почему-то отодвинулся вдруг от Раскольникова. У того засверкали глаза; он ужасно побледнел; верхняя губа его дрогнула
и запрыгала. Он склонился к Заметову как можно ближе
и стал шевелить губами, ничего не произнося; так длилось с полминуты; он знал, что
делал, но не мог сдержать себя. Страшное слово, как тогдашний запор в дверях, так
и прыгало на его губах: вот-вот сорвется; вот-вот
только спустить его, вот-вот
только выговорить!
Тут надобно вести себя самым деликатнейшим манером, действовать самым искусным образом, а она
сделала так, что эта приезжая дура, эта заносчивая тварь, эта ничтожная провинциалка, потому
только, что она какая-то там вдова майора
и приехала хлопотать о пенсии
и обивать подол по присутственным местам, что она в пятьдесят пять лет сурьмится, белится
и румянится (это известно)…
и такая-то тварь не
только не заблагорассудила явиться, но даже не прислала извиниться, коли не могла прийти, как в таких случаях самая обыкновенная вежливость требует!
Все в том, что я действительно принес несколько хлопот
и неприятностей многоуважаемой вашей сестрице; стало быть, чувствуя искреннее раскаяние, сердечно желаю, — не откупиться, не заплатить за неприятности, а просто-запросто
сделать для нее что-нибудь выгодное, на том основании, что не привилегию же в самом деле взял я
делать одно
только злое.
Что же касается до Петра Петровича, то я всегда была в нем уверена, — продолжала Катерина Ивановна Раскольникову, —
и уж, конечно, он не похож… — резко
и громко
и с чрезвычайно строгим видом обратилась она к Амалии Ивановне, отчего та даже оробела, — не похож на тех ваших расфуфыренных шлепохвостниц, которых у папеньки в кухарки на кухню не взяли бы, а покойник муж, уж конечно, им бы честь
сделал, принимая их,
и то разве
только по неистощимой своей доброте.
Предположи же неопытного,
и выйдет, что один
только случай его из беды
и вынес, а случай чего не
делает?
— Нет, нет, не совсем потому, — ответил Порфирий. — Все дело в том, что в ихней статье все люди как-то разделяются на «обыкновенных»
и «необыкновенных». Обыкновенные должны жить в послушании
и не имеют права переступать закона, потому что они, видите ли, обыкновенные. А необыкновенные имеют право
делать всякие преступления
и всячески преступать закон, собственно потому, что они необыкновенные. Так у вас, кажется, если
только не ошибаюсь?
Ушли все на минуту, мы с нею как есть одни остались, вдруг бросается мне на шею (сама в первый раз), обнимает меня обеими ручонками, целует
и клянется, что она будет мне послушною, верною
и доброю женой, что она
сделает меня счастливым, что она употребит всю жизнь, всякую минуту своей жизни, всем, всем пожертвует, а за все это желает иметь от меня
только одно мое уважение
и более мне, говорит, «ничего, ничего не надо, никаких подарков!» Согласитесь сами, что выслушать подобное признание наедине от такого шестнадцатилетнего ангельчика с краскою девичьего стыда
и со слезинками энтузиазма в глазах, — согласитесь сами, оно довольно заманчиво.
Тарас видел еще издали, что беда будет всему Незамайковскому
и Стебликивскому куреню,
и вскрикнул зычно: «Выбирайтесь скорей из-за возов,
и садись всякий на коня!» Но не поспели бы
сделать то
и другое козаки, если бы Остап не ударил в самую середину; выбил фитили у шести пушкарей, у четырех
только не мог выбить: отогнали его назад ляхи.
—
И на что бы трогать? Пусть бы, собака, бранился! То уже такой народ, что не может не браниться! Ох, вей мир, какое счастие посылает бог людям! Сто червонцев за то
только, что прогнал нас! А наш брат: ему
и пейсики оборвут,
и из морды
сделают такое, что
и глядеть не можно, а никто не даст ста червонных. О, Боже мой! Боже милосердый!
— Вы всё на свете можете
сделать, выкопаете хоть из дна морского;
и пословица давно уже говорит, что жид самого себя украдет, когда
только захочет украсть.
С магистратской башни приметили
только часовые, что потянулась часть возов за лес; но подумали, что козаки готовились
сделать засаду; то же думал
и французский инженер.
Бульба по случаю приезда сыновей велел созвать всех сотников
и весь полковой чин, кто
только был налицо;
и когда пришли двое из них
и есаул Дмитро Товкач, старый его товарищ, он им тот же час представил сыновей, говоря: «Вот смотрите, какие молодцы! На Сечь их скоро пошлю». Гости поздравили
и Бульбу,
и обоих юношей
и сказали им, что доброе дело
делают и что нет лучшей науки для молодого человека, как Запорожская Сечь.
Эти два часа
и следующие три-четыре дня, много неделя,
сделали на нее глубокое действие, двинули ее далеко вперед.
Только женщины способны к такой быстроте расцветания сил, развития всех сторон души.
—
И не нужно никакого! — сказал Штольц. — Ты
только поезжай: на месте увидишь, что надо
делать. Ты давно что-то с этим планом возишься: ужели еще все не готово? Что ж ты
делаешь?
— Не трудись, не доставай! — сказал Обломов. — Я тебя не упрекаю, а
только прошу отзываться приличнее о человеке, который мне близок
и который так много
сделал для меня…
И вдруг теперь в две недели Анисья доказала ему, что он — хоть брось,
и притом она
делает это с такой обидной снисходительностью, так тихо, как
делают только с детьми или с совершенными дураками, да еще усмехается, глядя на него.
Захар
сделал вид, что будто шагнул, а сам
только качнулся, стукнул ногой
и остался на месте.
Что ему
делать теперь? Идти вперед или остаться? Этот обломовский вопрос был для него глубже гамлетовского. Идти вперед — это значит вдруг сбросить широкий халат не
только с плеч, но
и с души, с ума; вместе с пылью
и паутиной со стен смести паутину с глаз
и прозреть!
Лишь
только они с Анисьей принялись хозяйничать в барских комнатах вместе, Захар что ни
сделает, окажется глупостью. Каждый шаг его — все не то
и не так. Пятьдесят пять лет ходил он на белом свете с уверенностью, что все, что он ни
делает, иначе
и лучше сделано быть не может.
Да это все знают многие, но многие не знают, что
делать в том или другом случае, а если
и знают, то
только заученное, слышанное,
и не знают, почему так, а не иначе
делают они, сошлются сейчас на авторитет тетки, кузины…