Неточные совпадения
Въезд его не произвел в городе совершенно никакого шума
и не был сопровожден ничем особенным;
только два русские мужика, стоявшие у дверей кабака против гостиницы,
сделали кое-какие замечания, относившиеся, впрочем, более к экипажу, чем к сидевшему в нем.
Он очень долго жал ему руку
и просил убедительно
сделать ему честь своим приездом в деревню, к которой, по его словам, было
только пятнадцать верст от городской заставы.
Как ни придумывал Манилов, как ему быть
и что ему
сделать, но ничего другого не мог придумать, как
только выпустить изо рта оставшийся дым очень тонкою струею.
Здесь Манилов,
сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица своего
и в сжатых губах такое глубокое выражение, какого, может быть,
и не видано было на человеческом лице, разве
только у какого-нибудь слишком умного министра, да
и то в минуту самого головоломного дела.
— Да чего вы скупитесь? — сказал Собакевич. — Право, недорого! Другой мошенник обманет вас, продаст вам дрянь, а не души; а у меня что ядреный орех, все на отбор: не мастеровой, так иной какой-нибудь здоровый мужик. Вы рассмотрите: вот, например, каретник Михеев! ведь больше никаких экипажей
и не
делал, как
только рессорные.
И не то, как бывает московская работа, что на один час, — прочность такая, сам
и обобьет,
и лаком покроет!
— Извольте, чтоб не претендовали на меня, что дорого запрашиваю
и не хочу
сделать вам никакого одолжения, извольте — по семидесяти пяти рублей за душу,
только ассигнациями, право,
только для знакомства!
Он уже позабывал сам, сколько у него было чего,
и помнил
только, в каком месте стоял у него в шкафу графинчик с остатком какой-нибудь настойки, на котором он сам
сделал наметку, чтобы никто воровским образом ее не выпил, да где лежало перышко или сургучик.
— Ведь вот не сыщешь, а у меня был славный ликерчик, если
только не выпили! народ такие воры! А вот разве не это ли он? — Чичиков увидел в руках его графинчик, который был весь в пыли, как в фуфайке. — Еще покойница
делала, — продолжал Плюшкин, — мошенница ключница совсем было его забросила
и даже не закупорила, каналья! Козявки
и всякая дрянь было напичкались туда, но я весь сор-то повынул,
и теперь вот чистенькая; я вам налью рюмочку.
— Кто, Михеев умер? — сказал Собакевич, ничуть не смешавшись. — Это его брат умер, а он преживехонький
и стал здоровее прежнего. На днях такую бричку наладил, что
и в Москве не
сделать. Ему, по-настоящему,
только на одного государя
и работать.
— Нет, вы не так приняли дело: шипучего мы сами поставим, — сказал председатель, — это наша обязанность, наш долг. Вы у нас гость: нам должно угощать. Знаете ли что, господа! Покамест что, а мы вот как
сделаем: отправимтесь-ка все, так как есть, к полицеймейстеру; он у нас чудотворец: ему стоит
только мигнуть, проходя мимо рыбного ряда или погреба, так мы, знаете ли, так закусим! да при этой оказии
и в вистишку.
Прогулку
сделали они недалекую: именно, перешли
только на другую сторону улицы, к дому, бывшему насупротив гостиницы,
и вошли в низенькую стеклянную закоптившуюся дверь, приводившую почти в подвал, где уже сидело за деревянными столами много всяких:
и бривших
и не бривших бороды,
и в нагольных тулупах
и просто в рубахе, а кое-кто
и во фризовой шинели.
И уж как ни старались потом мужья
и родственники примирить их, но нет, оказалось, что все можно
сделать на свете, одного
только нельзя: примирить двух дам, поссорившихся за манкировку визита.
Впрочем, если слово из улицы попало в книгу, не писатель виноват, виноваты читатели,
и прежде всего читатели высшего общества: от них первых не услышишь ни одного порядочного русского слова, а французскими, немецкими
и английскими они, пожалуй, наделят в таком количестве, что
и не захочешь,
и наделят даже с сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос
и картавя, по-английски произнесут, как следует птице,
и даже физиономию
сделают птичью,
и даже посмеются над тем, кто не сумеет
сделать птичьей физиономии; а вот
только русским ничем не наделят, разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе.
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «
И теперь, — говорит Коробочка, — я не знаю, говорит, что мне
делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего не знаю…» Так вот происшествия! Но
только если бы вы могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.
Сделавши свое дело относительно губернаторши, дамы насели было на мужскую партию, пытаясь склонить их на свою сторону
и утверждая, что мертвые души выдумка
и употреблена
только для того, чтобы отвлечь всякое подозрение
и успешнее произвесть похищение. Многие даже из мужчин были совращены
и пристали к их партии, несмотря на то что подвергнулись сильным нареканиям от своих же товарищей, обругавших их бабами
и юбками — именами, как известно, очень обидными для мужеского пола.
— Ради самого Христа! помилуй, Андрей Иванович, что это ты
делаешь! Оставлять так выгодно начатый карьер из-за того
только, что попался начальник не того… Что ж это? Ведь если на это глядеть, тогда
и в службе никто бы не остался. Образумься, образумься. Еще есть время! Отринь гордость
и самолюбье, поезжай
и объяснись с ним!
Что было
делать с полковником? Чичиков решился отправиться сам поглядеть, что это за комиссии
и комитеты;
и что нашел он там, то было не
только изумительно, но превышало решительно всякое понятье. Комиссия всяких прошений существовала
только на вывеске. Председатель ее, прежний камердинер, был переведен во вновь образовавшийся комитет сельских построек. Место его заступил конторщик Тимошка, откомандированный на следствие — разбирать пьяницу приказчика с старостой, мошенником
и плутом. Чиновника — нигде.
— Иной раз, право, мне кажется, что будто русский человек — какой-то пропащий человек. Нет силы воли, нет отваги на постоянство. Хочешь все
сделать —
и ничего не можешь. Все думаешь — с завтрашнего дни начнешь новую жизнь, с завтрашнего дни примешься за все как следует, с завтрашнего дни сядешь на диету, — ничуть не бывало: к вечеру того же дни так объешься, что
только хлопаешь глазами
и язык не ворочается, как сова, сидишь, глядя на всех, — право
и эдак все.
— Это — другое дело, Афанасий Васильевич. Я это
делаю для спасения души, потому что в убеждении, что этим хоть сколько-нибудь заглажу праздную жизнь, что как я ни дурен, но молитвы все-таки что-нибудь значат у Бога. Скажу вам, что я молюсь, — даже
и без веры, но все-таки молюсь. Слышится
только, что есть господин, от которого все зависит, как лошадь
и скотина, которою пашем, знает чутьем того, <кто> запрягает.
Неточные совпадения
«Послушайте, Максим Максимыч, — отвечал он, — у меня несчастный характер: воспитание ли меня
сделало таким, Бог ли так меня создал, не знаю; знаю
только то, что если я причиною несчастия других, то
и сам не менее несчастлив; разумеется, это им плохое утешение —
только дело в том, что это так.
— Она за этой дверью;
только я сам нынче напрасно хотел ее видеть: сидит в углу, закутавшись в покрывало, не говорит
и не смотрит: пуглива, как дикая серна. Я нанял нашу духанщицу: она знает по-татарски, будет ходить за нею
и приучит ее к мысли, что она моя, потому что она никому не будет принадлежать, кроме меня, — прибавил он, ударив кулаком по столу. Я
и в этом согласился… Что прикажете
делать? Есть люди, с которыми непременно должно соглашаться.
— Послушай, Казбич, — говорил, ласкаясь к нему, Азамат, — ты добрый человек, ты храбрый джигит, а мой отец боится русских
и не пускает меня в горы; отдай мне свою лошадь,
и я
сделаю все, что ты хочешь, украду для тебя у отца лучшую его винтовку или шашку, что
только пожелаешь, — а шашка его настоящая гурда [Гурда — сорт стали, название лучших кавказских клинков.] приложи лезвием к руке, сама в тело вопьется; а кольчуга — такая, как твоя, нипочем.
И если бы в ту минуту он в состоянии был правильнее видеть
и рассуждать; если бы
только мог сообразить все трудности своего положения, все отчаяние, все безобразие
и всю нелепость его, понять при этом, сколько затруднений, а может быть,
и злодейств, еще остается ему преодолеть
и совершить, чтобы вырваться отсюда
и добраться домой, то очень может быть, что он бросил бы все
и тотчас пошел бы сам на себя объявить,
и не от страху даже за себя, а от одного
только ужаса
и отвращения к тому, что он
сделал.
— Нимало. После этого человек человеку на сем свете может
делать одно
только зло
и, напротив, не имеет права
сделать ни крошки добра, из-за пустых принятых формальностей. Это нелепо. Ведь если б я, например, помер
и оставил бы эту сумму сестрице вашей по духовному завещанию, неужели б она
и тогда принять отказалась?