Неточные совпадения
Янтарь на трубках Цареграда,
Фарфор и бронза на столе,
И, чувств изнеженных отрада,
Духи в граненом хрустале;
Гребенки, пилочки стальные,
Прямые ножницы, кривые,
И щетки тридцати родов
И для ногтей, и для зубов.
Руссо (замечу мимоходом)
Не мог понять,
как важный Грим
Смел чистить ногти перед ним,
Красноречивым сумасбродом.
Защитник вольности и прав
В сем случае
совсем неправ.
Привычка усладила горе,
Не отразимое ничем;
Открытие большое вскоре
Ее утешило
совсем:
Она меж делом и досугом
Открыла тайну,
как супругом
Самодержавно управлять,
И всё тогда пошло на стать.
Она езжала по работам,
Солила на зиму грибы,
Вела расходы, брила лбы,
Ходила в баню по субботам,
Служанок била осердясь —
Всё это мужа не спросясь.
Но день протек, и нет ответа.
Другой настал: всё нет,
как нет.
Бледна
как тень, с утра одета,
Татьяна ждет: когда ж ответ?
Приехал Ольгин обожатель.
«Скажите: где же ваш приятель? —
Ему вопрос хозяйки был. —
Он что-то нас
совсем забыл».
Татьяна, вспыхнув, задрожала.
«Сегодня быть он обещал, —
Старушке Ленский отвечал, —
Да, видно, почта задержала». —
Татьяна потупила взор,
Как будто слыша злой укор.
— Ведь вот не сыщешь, а у меня был славный ликерчик, если только не выпили! народ такие воры! А вот разве не это ли он? — Чичиков увидел в руках его графинчик, который был весь в пыли,
как в фуфайке. — Еще покойница делала, — продолжал Плюшкин, — мошенница ключница
совсем было его забросила и даже не закупорила, каналья! Козявки и всякая дрянь было напичкались туда, но я весь сор-то повынул, и теперь вот чистенькая; я вам налью рюмочку.
Прежде он не хотел вступать ни в
какие сношения с ними, потому что был не более
как простой пешкой, стало быть, немного получил бы; но теперь… теперь
совсем другое дело: он мог предложить
какие угодно условия.
—
Как он может этак, знаете, принять всякого, наблюсти деликатность в своих поступках, — присовокупил Манилов с улыбкою и от удовольствия почти
совсем зажмурил глаза,
как кот, у которого слегка пощекотали за ушами пальцем.
Видно, червь подъел снизу, да и лето, вишь ты,
какое:
совсем дождей не было».
У нас не то: у нас есть такие мудрецы, которые с помещиком, имеющим двести душ, будут говорить
совсем иначе, нежели с тем, у которого их триста, а с тем, у которого их триста, будут говорить опять не так,
как с тем, у которого их пятьсот, а с тем, у которого их пятьсот, опять не так,
как с тем, у которого их восемьсот, — словом, хоть восходи до миллиона, всё найдутся оттенки.
Родители были дворяне, но столбовые или личные — Бог ведает; лицом он на них не походил: по крайней мере, родственница, бывшая при его рождении, низенькая, коротенькая женщина, которых обыкновенно называют пигалицами, взявши в руки ребенка, вскрикнула: «
Совсем вышел не такой,
как я думала!
Он стал чувствовать себя неловко, неладно: точь-в-точь
как будто прекрасно вычищенным сапогом вступил вдруг в грязную, вонючую лужу; словом, нехорошо,
совсем нехорошо!
— Да что ж пенька? Помилуйте, я вас прошу
совсем о другом, а вы мне пеньку суете! Пенька пенькою, в другой раз приеду, заберу и пеньку. Так
как же, Настасья Петровна?
Собакевич слушал все по-прежнему, нагнувши голову, и хоть бы что-нибудь похожее на выражение показалось на лице его. Казалось, в этом теле
совсем не было души, или она у него была, но вовсе не там, где следует, а,
как у бессмертного кощея, где-то за горами и закрыта такою толстою скорлупою, что все, что ни ворочалось на дне ее, не производило решительно никакого потрясения на поверхности.
Чичиков постарался объяснить, что его соболезнование
совсем не такого рода,
как капитанское, и что он не пустыми словами, а делом готов доказать его и, не откладывая дела далее, без всяких обиняков, тут же изъявил готовность принять на себя обязанность платить подати за всех крестьян, умерших такими несчастными случаями. Предложение, казалось, совершенно изумило Плюшкина. Он, вытаращив глаза, долго смотрел на него и наконец спросил...
Этот вопрос, казалось, затруднил гостя, в лице его показалось какое-то напряженное выражение, от которого он даже покраснел, — напряжение что-то выразить, не
совсем покорное словам. И в самом деле, Манилов наконец услышал такие странные и необыкновенные вещи,
каких еще никогда не слыхали человеческие уши.
— А вот другой Дон-Кишот просвещенья: завел школы! Ну, что, например, полезнее человеку,
как знанье грамоты? А ведь
как распорядился? Ведь ко мне приходят мужики из его деревни. «Что это, говорят, батюшка, такое? сыновья наши
совсем от рук отбились, помогать в работах не хотят, все в писаря хотят, а ведь писарь нужен один». Ведь вот что вышло!
В картишки,
как мы уже видели из первой главы, играл он не
совсем безгрешно и чисто, зная много разных передержек и других тонкостей, и потому игра весьма часто оканчивалась другою игрою: или поколачивали его сапогами, или же задавали передержку его густым и очень хорошим бакенбардам, так что возвращался домой он иногда с одной только бакенбардой, и то довольно жидкой.
«Нет, я не так, — говорил Чичиков, очутившись опять посреди открытых полей и пространств, — нет, я не так распоряжусь.
Как только, даст Бог, все покончу благополучно и сделаюсь действительно состоятельным, зажиточным человеком, я поступлю тогда
совсем иначе: будет у меня и повар, и дом,
как полная чаша, но будет и хозяйственная часть в порядке. Концы сведутся с концами, да понемножку всякий год будет откладываться сумма и для потомства, если только Бог пошлет жене плодородье…» — Эй ты — дурачина!
«Вот, посмотри, — говорил он обыкновенно, поглаживая его рукою, —
какой у меня подбородок:
совсем круглый!» Но теперь он не взглянул ни на подбородок, ни на лицо, а прямо, так,
как был, надел сафьяновые сапоги с резными выкладками всяких цветов,
какими бойко торгует город Торжок благодаря халатным побужденьям русской натуры, и, по-шотландски, в одной короткой рубашке, позабыв свою степенность и приличные средние лета, произвел по комнате два прыжка, пришлепнув себя весьма ловко пяткой ноги.
— «Да, шаловлив, шаловлив, — говорил обыкновенно на это отец, — да ведь
как быть: драться с ним поздно, да и меня же все обвинят в жестокости; а человек он честолюбивый, укори его при другом-третьем, он уймется, да ведь гласность-то — вот беда! город узнает, назовет его
совсем собакой.
— Мило, Анна Григорьевна, до невероятности; шьется в два рубчика: широкие проймы и сверху… Но вот, вот, когда вы изумитесь, вот уж когда скажете, что… Ну, изумляйтесь: вообразите, лифчики пошли еще длиннее, впереди мыском, и передняя косточка
совсем выходит из границ; юбка вся собирается вокруг,
как, бывало, в старину фижмы, [Фижмы — юбка с каркасом.] даже сзади немножко подкладывают ваты, чтобы была совершенная бель-фам. [Бель-фам (от фр. belle femme) — пышная женщина.]
Бог их знает
какого нет еще! и жесткий, и мягкий, и даже
совсем томный, или,
как иные говорят, в неге, или без неги, но пуще, нежели в неге — так вот зацепит за сердце, да и поведет по всей душе,
как будто смычком.
И вся эта куча дерев, крыш, вместе с церковью, опрокинувшись верхушками вниз, отдавалась в реке, где картинно-безобразные старые ивы, одни стоя у берегов, другие
совсем в воде, опустивши туда и ветви и листья, точно
как бы рассматривали это изображение, которым не могли налюбоваться во все продолженье своей многолетней жизни.
Но еще более бранил себя за то, что заговорил с ним о деле, поступил неосторожно,
как ребенок,
как дурак: ибо дело
совсем не такого роду, чтобы быть вверену Ноздреву…
Он спешил не потому, что боялся опоздать, — опоздать он не боялся, ибо председатель был человек знакомый и мог продлить и укоротить по его желанию присутствие, подобно древнему Зевесу Гомера, длившему дни и насылавшему быстрые ночи, когда нужно было прекратить брань любезных ему героев или дать им средство додраться, но он сам в себе чувствовал желание скорее
как можно привести дела к концу; до тех пор ему казалось все неспокойно и неловко; все-таки приходила мысль: что души не
совсем настоящие и что в подобных случаях такую обузу всегда нужно поскорее с плеч.
—
Какой вздор! Из какого-нибудь пустого слова… Да я
совсем не такой человек. Я, пожалуй, к нему сам готов приехать.
Но
как ни вооружались и ни противились мужчины, а в их партии
совсем не было такого порядка,
как в женской.
В соседстве, в десяти верстах от его деревни, проживал генерал, отзывавшийся,
как мы уже видели, не
совсем благосклонно о Тентетникове.
— Улинька! Павел Иванович сейчас сказал преинтересную новость. Сосед наш Тентетников
совсем не такой глупый человек,
как мы полагали. Он занимается довольно важным делом: историей генералов двенадцатого года.
Как, право, того:
совсем не поймешь натуры,
как побольше в нее углубишься!» Так мыслил обитатель Кифа Мокиевич.
«Ни за что не соглашусь! — говорил Грушницкий, — он меня оскорбил публично; тогда было
совсем другое…» — «
Какое тебе дело? — отвечал капитан, — я все беру на себя.
Он сделался бледен
как полотно, схватил стакан, налил и подал ей. Я закрыл глаза руками и стал читать молитву, не помню
какую… Да, батюшка, видал я много,
как люди умирают в гошпиталях и на поле сражения, только это все не то,
совсем не то!.. Еще, признаться, меня вот что печалит: она перед смертью ни разу не вспомнила обо мне; а кажется, я ее любил
как отец… ну, да Бог ее простит!.. И вправду молвить: что ж я такое, чтоб обо мне вспоминать перед смертью?
Ее сердце сильно билось, руки были холодны
как лед. Начались упреки ревности, жалобы, — она требовала от меня, чтоб я ей во всем признался, говоря, что она с покорностью перенесет мою измену, потому что хочет единственно моего счастия. Я этому не
совсем верил, но успокоил ее клятвами, обещаниями и прочее.
Я подошел к окну и посмотрел в щель ставня: бледный, он лежал на полу, держа в правой руке пистолет; окровавленная шашка лежала возле него. Выразительные глаза его страшно вращались кругом; порою он вздрагивал и хватал себя за голову,
как будто неясно припоминая вчерашнее. Я не прочел большой решимости в этом беспокойном взгляде и сказал майору, что напрасно он не велит выломать дверь и броситься туда казакам, потому что лучше это сделать теперь, нежели после, когда он
совсем опомнится.
«Где хозяин?» — «Нема». — «
Как?
совсем нету?» — «Совсим». — «А хозяйка?» — «Побигла в слободку». — «Кто же мне отопрет дверь?» — сказал я, ударив в нее ногою. Дверь сама отворилась; из хаты повеяло сыростью. Я засветил серную спичку и поднес ее к носу мальчика: она озарила два белые глаза. Он был слепой, совершенно слепой от природы. Он стоял передо мною неподвижно, и я начал рассматривать черты его лица.
А уж
как плясала! видал я наших губернских барышень, я раз был-с и в Москве в Благородном собрании, лет двадцать тому назад, — только куда им!
совсем не то!..
Там была свобода и жили другие люди,
совсем непохожие на здешних, там
как бы самое время остановилось, точно не прошли еще века Авраама и стад его.
— Вам направо, Софья Семеновна? Кстати:
как вы меня отыскали? — спросил он,
как будто желая сказать ей что-то
совсем другое. Ему все хотелось смотреть в ее тихие, ясные глаза, и как-то это все не так удавалось…
Прошло минут пять. Он все ходил взад и вперед, молча и не взглядывая на нее. Наконец, подошел к ней, глаза его сверкали. Он взял ее обеими руками за плечи и прямо посмотрел в ее плачущее лицо. Взгляд его был сухой, воспаленный, острый, губы его сильно вздрагивали… Вдруг он весь быстро наклонился и, припав к полу, поцеловал ее ногу. Соня в ужасе от него отшатнулась,
как от сумасшедшего. И действительно, он смотрел,
как совсем сумасшедший.
Но кстати о глупости:
как ты думаешь, ведь Прасковья Павловна
совсем, брат, не так глупа,
как с первого взгляда можно предположить, а?
— Нет, нет… вздор… ничего!.. Немного голова закружилась.
Совсем не обморок… Дались вам эти обмороки!.. Гм! да… что бишь я хотел? Да:
каким образом ты сегодня же убедишься, что можешь уважать его и что он… ценит, что ли,
как ты сказала? Ты, кажется, сказала, что сегодня? Или я ослышался?
— Эх, не надо! — проговорил он,
как бы уже
совсем не скрываясь с Порфирием. — Не стоит! Не надо мне
совсем вашей сбавки!
— Позвольте, сударыня… Позвольте, позвольте, сударыня, — отмахивался Петр Петрович, — папеньки вашего,
как и известно вам, я
совсем не имел чести знать… позвольте, сударыня! (кто-то громко захохотал), а в ваших беспрерывных распрях с Амалией Ивановной я участвовать не намерен-с… Я по своей надобности… и желаю объясниться, немедленно, с падчерицей вашей, Софьей… Ивановной… Кажется, так-с? Позвольте пройти-с…
Она всегда протягивала ему свою руку робко, иногда даже не подавала
совсем,
как бы боялась, что он оттолкнет ее. Он всегда
как бы с отвращением брал ее руку, всегда точно с досадой встречал ее, иногда упорно молчал во все время ее посещения. Случалось, что она трепетала его и уходила в глубокой скорби. Но теперь их руки не разнимались; он мельком и быстро взглянул на нее, ничего не выговорил и опустил свои глаза в землю. Они были одни, их никто не видел. Конвойный на ту пору отворотился.
—
Какое право вы имеете так говорить с ней! — горячо вступилась Пульхерия Александровна, — чем вы можете протестовать? И
какие это ваши права? Ну, отдам я вам, такому, мою Дуню? Подите, оставьте нас
совсем! Мы сами виноваты, что на несправедливое дело пошли, а всех больше я…
— А я так даже подивился на него сегодня, — начал Зосимов, очень обрадовавшись пришедшим, потому что в десять минут уже успел потерять нитку разговора с своим больным. — Дня через три-четыре, если так пойдет,
совсем будет
как прежде, то есть
как было назад тому месяц, али два… али, пожалуй, и три? Ведь это издалека началось да подготовлялось… а? Сознаётесь теперь, что, может, и сами виноваты были? — прибавил он с осторожною улыбкой,
как бы все еще боясь его чем-нибудь раздражить.
Та вдруг
совсем открыла глаза, посмотрела внимательно,
как будто поняла что-то такое, встала со скамейки и пошла обратно в ту сторону, откуда пришла.
— Бог избавил! бог избавил! — бормотала Пульхерия Александровна, но как-то бессознательно,
как будто еще не
совсем взяв в толк все, что случилось.
— Я люблю, — продолжал Раскольников, но с таким видом,
как будто вовсе не об уличном пении говорил, — я люблю,
как поют под шарманку в холодный, темный и сырой осенний вечер, непременно в сырой, когда у всех прохожих бледно-зеленые и больные лица; или, еще лучше, когда снег мокрый падает,
совсем прямо, без ветру, знаете? а сквозь него фонари с газом блистают…
Петр Петрович несколько секунд смотрел на него с бледным и искривленным от злости лицом; затем повернулся, вышел, и, уж конечно, редко кто-нибудь уносил на кого в своем сердце столько злобной ненависти,
как этот человек на Раскольникова. Его, и его одного, он обвинял во всем. Замечательно, что, уже спускаясь с лестницы, он все еще воображал, что дело еще, может быть,
совсем не потеряно и, что касается одних дам, даже «весьма и весьма» поправимое.
«Или отказаться от жизни
совсем! — вскричал он вдруг в исступлении, — послушно принять судьбу,
как она есть, раз навсегда, и задушить в себе все, отказавшись от всякого права действовать, жить и любить!»