Неточные совпадения
Справиться с нею они никогда не в силах, а уверуют страстно, и вот вся жизнь их проходит потом
как бы в последних корчах под свалившимся на них и наполовину
совсем уже раздавившим их камнем.
Наш принц вдруг, ни с того ни с сего, сделал две-три невозможные дерзости разным лицам, то есть главное именно в том состояло, что дерзости эти
совсем неслыханные, совершенно ни на что не похожие,
совсем не такие,
какие в обыкновенном употреблении,
совсем дрянные и мальчишнические, и черт знает для чего, совершенно без всякого повода.
Nicolas смотрел очень нелюбезно,
совсем не по-родственному, был бледен, сидел потупившись и слушал сдвинув брови,
как будто преодолевая сильную боль.
—
Как не будет! — пробормотал жених,
совсем уже ошеломленный.
— Так. Я еще посмотрю… А впрочем, всё так будет,
как я сказала, и не беспокойтесь, я сама ее приготовлю. Вам
совсем незачем. Всё нужное будет сказано и сделано, а вам туда незачем. Для чего? Для
какой роли? И сами не ходите и писем не пишите. И ни слуху ни духу, прошу вас. Я тоже буду молчать.
— Всё это глупо, Липутин, — проговорил наконец господин Кириллов с некоторым достоинством. — Если я нечаянно сказал вам несколько пунктов, а вы подхватили, то
как хотите. Но вы не имеете права, потому что я никогда никому не говорю. Я презираю чтобы говорить… Если есть убеждения, то для меня ясно… а это вы глупо сделали. Я не рассуждаю об тех пунктах, где
совсем кончено. Я терпеть не могу рассуждать. Я никогда не хочу рассуждать…
—
Как это глупо… и
совсем не нужно… Лебядкин глуп и совершенно пустой — и для действия бесполезный и… совершенно вредный. Зачем вы болтаете разные вещи? Я ухожу.
Приподнимите шляпу, снимите
совсем на минутку, протяните голову, станьте на цыпочки, я вас сейчас поцелую в лоб,
как в последний раз поцеловала, когда мы прощались.
— О, почему бы
совсем не быть этому послезавтра, этому воскресенью! — воскликнул он вдруг, но уже в совершенном отчаянии, — почему бы не быть хоть одной этой неделе без воскресенья — si le miracle existe? [если чудеса бывают (фр.).] Ну что бы стоило провидению вычеркнуть из календаря хоть одно воскресенье, ну хоть для того, чтобы доказать атеисту свое могущество, et que tout soit dit! [и пусть всё будет кончено (фр.).] О,
как я любил ee! двадцать лет, все двадцать лет, и никогда-то она не понимала меня!
Капитан приехал с сестрой совершенно нищим и,
как говорил Липутин, действительно сначала ходил по иным домам побираться; но, получив неожиданно деньги, тотчас же запил и
совсем ошалел от вина, так что ему было уже не до хозяйства.
И вот из соседней залы, длинной и большой комнаты, раздались скорые приближающиеся шаги, маленькие шаги, чрезвычайно частые; кто-то
как будто катился, и вдруг влетел в гостиную —
совсем не Николай Всеволодович, а совершенно не знакомый никому молодой человек.
Это был молодой человек лет двадцати семи или около, немного повыше среднего роста, с жидкими белокурыми, довольно длинными волосами и с клочковатыми, едва обозначавшимися усами и бородкой. Одетый чисто и даже по моде, но не щегольски;
как будто с первого взгляда сутуловатый и мешковатый, но, однако ж,
совсем не сутуловатый и даже развязный.
Как будто какой-то чудак, и, однако же, все у нас находили потом его манеры весьма приличными, а разговор всегда идущим к делу.
— Это, положим, не
совсем так, но скажите, неужели Nicolas, чтобы погасить эту мечту в этом несчастном организме (для чего Варвара Петровна тут употребила слово «организм», я не мог понять), неужели он должен был сам над нею смеяться и с нею обращаться,
как другие чиновники? Неужели вы отвергаете то высокое сострадание, ту благородную дрожь всего организма, с которою Nicolas вдруг строго отвечает Кириллову: «Я не смеюсь над нею». Высокий, святой ответ!
Он с достоинством поклонился Варваре Петровне и не вымолвил слова (правда, ему ничего и не оставалось более). Он так и хотел было
совсем уже выйти, но не утерпел и подошел к Дарье Павловне. Та, кажется, это предчувствовала, потому что тотчас же сама, вся в испуге, начала говорить,
как бы спеша предупредить его...
— Надоел я вам, — вскочил вдруг Петр Степанович, схватывая свою круглую,
совсем новую шляпу и
как бы уходя, а между тем всё еще оставаясь и продолжая говорить беспрерывно, хотя и стоя, иногда шагая по комнате и в одушевленных местах разговора ударяя себя шляпой по коленке.
— Нет, меня же и привез сюда давеча утром, мы вместе воротились, — проговорил Петр Степанович,
как бы
совсем не заметив мгновенного волнения Николая Всеволодовича. — Что это, я книгу уронил, — нагнулся он поднять задетый им кипсек. — «Женщины Бальзака», с картинками, — развернул он вдруг, — не читал. Лембке тоже романы пишет.
Я вам тогда говорил; но вот чего вы не знаете: уезжая тогда из Петербурга раньше меня, он вдруг прислал мне письмо, хотя и не такое,
как это, но, однако, неприличное в высшей степени и уже тем странное, что в нем
совсем не объяснено было повода, по которому оно писано.
Петр Верховенский, между прочим, приехал сюда за тем, чтобы порешить ваше дело
совсем, и имеет на то полномочие, а именно: истребить вас в удобную минуту,
как слишком много знающего и могущего донести.
— Н-нет… Я не очень боюсь… Но ваше дело
совсем другое. Я вас предупредил, чтобы вы все-таки имели в виду. По-моему, тут уж нечего обижаться, что опасность грозит от дураков; дело не в их уме: и не на таких,
как мы с вами, у них подымалась рука. А впрочем, четверть двенадцатого, — посмотрел он на часы и встал со стула, — мне хотелось бы сделать вам один
совсем посторонний вопрос.
— Я, — отозвался Николай Всеволодович, не раньше
как совсем дойдя до крыльца и свертывая зонтик.
— Да
как завел меня туда господь, — продолжал он, — эх, благодать небесная, думаю! По сиротству моему произошло это дело, так
как в нашей судьбе
совсем нельзя без вспомоществования. И вот, верьте богу, сударь, себе в убыток, наказал господь за грехи: за махальницу, да за хлопотницу, да за дьяконов чересседельник всего только двенадцать рублев приобрел. Николая Угодника подбородник, чистый серебряный, задаром пошел: симилёровый, говорят.
— Я вовсе не объявлял, что каждый раз буду вверх стрелять! — вскричал Ставрогин, уже
совсем теряя терпение. — Вы вовсе не знаете, что у меня на уме и
как я опять сейчас выстрелю… я ничем не стесняю дуэли.
— О нет,
совсем уж не привидение! Это просто был Федька Каторжный, разбойник, бежавший из каторги. Но дело не в том;
как вы думаете, что я сделал? Я отдал ему все мои деньги из портмоне, и он теперь совершенно уверен, что я ему выдал задаток!
— То есть, видишь ли, она хочет назначить тебе день и место для взаимного объяснения; остатки вашего сентиментальничанья. Ты с нею двадцать лет кокетничал и приучил ее к самым смешным приемам. Но не беспокойся, теперь уж
совсем не то; она сама поминутно говорит, что теперь только начала «презирать». Я ей прямо растолковал, что вся эта ваша дружба есть одно только взаимное излияние помой. Она мне много, брат, рассказала; фу,
какую лакейскую должность исполнял ты всё время. Даже я краснел за тебя.
— Ну еще же бы нет! Первым делом. То самое, в котором ты уведомлял, что она тебя эксплуатирует, завидуя твоему таланту, ну и там об «чужих грехах». Ну, брат, кстати,
какое, однако, у тебя самолюбие! Я так хохотал. Вообще твои письма прескучные; у тебя ужасный слог. Я их часто
совсем не читал, а одно так и теперь валяется у меня нераспечатанным; я тебе завтра пришлю. Но это, это последнее твое письмо — это верх совершенства!
Как я хохотал,
как хохотал!
Послушайте, — обратился он ко мне опять, — он рубля на меня не истратил всю жизнь, до шестнадцати лет меня не знал
совсем, потом здесь ограбил, а теперь кричит, что болел обо мне сердцем всю жизнь, и ломается предо мной,
как актер.
— Ну да вот инженер приезжий, был секундантом у Ставрогина, маньяк, сумасшедший; подпоручик ваш действительно только, может, в белой горячке, ну, а этот уж
совсем сумасшедший, —
совсем, в этом гарантирую. Эх, Андрей Антонович, если бы знало правительство,
какие это сплошь люди, так на них бы рука не поднялась. Всех
как есть целиком на седьмую версту; я еще в Швейцарии да на конгрессах нагляделся.
Но я хочу износиться
как можно позже и теперь перебираюсь за границу
совсем; там и климат лучше, и строение каменное, и всё крепче.
Арина Прохоровна, видная дама лет двадцати семи, собою недурная, несколько растрепанная, в шерстяном непраздничном платье зеленоватого оттенка, сидела, обводя смелыми очами гостей и
как бы спеша проговорить своим взглядом: «Видите,
как я
совсем ничего не боюсь».
— Зато тебе выгодно,
как шпиону и подлецу! — прокричал ему в дверях Шатов и вышел
совсем.
Не доезжая городского валу, «они мне велели снова остановить, вышли из экипажа и прошли через дорогу в поле; думал, что по
какой ни есть слабости, а они стали и начали цветочки рассматривать и так время стояли, чудно, право,
совсем уже я усумнился».
Я наверно знаю, что Кармазинов-то, главное, и потребовал, чтобы буфета утром не было, пока он будет читать, ни под
каким видом, несмотря на замечания иных комитетских, что это не
совсем в наших нравах.
И не думал; это всё для того, что когда он уже
совсем утопал и захлебывался, то пред ним мелькнула льдинка, крошечная льдинка с горошинку, но чистая и прозрачная, «
как замороженная слеза», и в этой льдинке отразилась Германия или, лучше сказать, небо Германии, и радужною игрой своею отражение напомнило ему ту самую слезу, которая, «помнишь, скатилась из глаз твоих, когда мы сидели под изумрудным деревом и ты воскликнула радостно: „“Нет преступления!” “„Да, — сказал я сквозь слезы, — но коли так, то ведь нет и праведников”.
Обнаружился один странный факт:
совсем на краю квартала, на пустыре, за огородами, не менее
как в пятидесяти шагах от других строений, стоял один только что отстроенный небольшой деревянный дом, и этот-то уединенный дом загорелся чуть не прежде всех, при самом начале пожара.
— Своею или моею жизнью заплатили, вот что я хотела спросить. Или вы
совсем теперь понимать перестали? — вспыхнула Лиза. — Чего вы так вдруг вскочили? Зачем на меня глядите с таким видом? Вы меня пугаете. Чего вы всё боитесь? Я уж давно заметила, что вы боитесь, именно теперь, именно сейчас… Господи,
как вы бледнеете!
— Нет, я этого ничего не знаю и
совсем не знаю, за что вы так рассердились, — незлобиво и почти простодушно ответил гость. — Я имею только передать вам нечто и за тем пришел, главное не желая терять времени. У вас станок, вам не принадлежащий и в котором вы обязаны отчетом,
как знаете сами. Мне велено потребовать от вас передать его завтра же, ровно в семь часов пополудни, Липутину. Кроме того, велено сообщить, что более от вас ничего никогда не потребуется.
Какая-нибудь идея о своей собственной безопасности менее всего могла прийти теперь в его голову, занятую
совсем другим.
Marie лежала
как без чувств, но через минуту открыла глаза и странно, странно поглядела на Шатова:
совсем какой-то новый был этот взгляд,
какой именно, он еще понять был не в силах, но никогда прежде он не знал и не помнил у ней такого взгляда.
Было уже
совсем темно, когда проснулся Шатов. Он поскорее зажег свечу и побежал за старухой; но едва ступил с лестницы,
как чьи-то тихие, неспешные шаги поднимавшегося навстречу ему человека поразили его. Вошел Эркель.
— Не входите! — прошептал Шатов и, стремительно схватив его за руку, потащил назад к воротам. — Ждите здесь, сейчас выйду, я
совсем,
совсем позабыл о вас! О,
как вы о себе напомнили!
Петр Степанович хотя и предупредил наших, что на время удаляется будто бы в уезд, но,
как оказалось впоследствии, намерения его были
совсем другие.
— О, конечно, и притом всё равно. Но для меня-то оно теперь не равно: вообразите,
совсем почти не обедал и потому, если теперь эта курица,
как полагаю, уже не нужна… а?
У самых дверей ему
как раз пришло в голову, что вот и свечка на исходе и минут через двадцать
совсем догорит, а другой нет.
В самоубийство Петр Степанович уже
совсем теперь не верил! «Стоял среди комнаты и думал, — проходило,
как вихрь, в уме Петра Степановича.
Нашли пешком на дороге, говорит, что учитель, одет
как бы иностранец, а умом словно малый ребенок, отвечает несуразно, точно бы убежал от кого, и деньги имеет!» Начиналась было мысль возвестить по начальству — «так
как при всем том в городе не
совсем спокойно».
— Так, так, не забывай ни малейшей подробности, — ободрила Варвара Петровна. Наконец о том,
как поехали и
как Степан Трофимович всё говорил, «уже
совсем больные-с», а здесь всю жизнь, с самого первоначалу, несколько даже часов рассказывали.
—
Совсем не mais, вовсе не mais! — воскликнула Варвара Петровна, срываясь со стула. — Батюшка, — обратилась она к священнику, — это, это такой человек, это такой человек… его через час опять переисповедать надо будет! Вот
какой это человек!
— Мое бессмертие уже потому необходимо, что бог не захочет сделать неправды и погасить
совсем огонь раз возгоревшейся к нему любви в моем сердце. И что дороже любви? Любовь выше бытия, любовь венец бытия, и
как же возможно, чтобы бытие было ей неподклонно? Если я полюбил его и обрадовался любви моей — возможно ли, чтоб он погасил и меня и радость мою и обратил нас в нуль? Если есть бог, то и я бессмертен! Voilà ma profession de foi. [Вот мой символ веры (фр.).]
Замечу, что едва лишь Степан Трофимович потерял сознание (в то же утро),
как Варвара Петровна немедленно опять устранила Софью Матвеевну,
совсем вон из избы, и ухаживала за больным сама, одна до конца; а только лишь он испустил дух, немедленно позвала ее.