Неточные совпадения
Служил я на пятидесяти рублях в месяц, но
совсем не знал,
как я буду их получать; определяя меня сюда, мне ничего не сказали.
Он как-то вдруг оборвал, раскис и задумался. После потрясений (а потрясения с ним могли случаться поминутно, Бог знает с чего) он обыкновенно на некоторое время
как бы терял здравость рассудка и переставал управлять собой; впрочем, скоро и поправлялся, так что все это было не вредно. Мы просидели с минуту. Нижняя губа его, очень полная,
совсем отвисла… Всего более удивило меня, что он вдруг упомянул про свою дочь, да еще с такою откровенностью. Конечно, я приписал расстройству.
Но нерешимость быстро начинает тяготить вас, и вы как-то слепнете: протягиваете руку, берете карту, но машинально, почти против воли,
как будто вашу руку направляет другой; наконец вы решились и ставите — тут уж ощущение
совсем иное, огромное.
— Нравственных идей теперь
совсем нет; вдруг ни одной не оказалось, и, главное, с таким видом, что
как будто их никогда и не было.
Не говоря с ней ни слова, мы помещались, он по одну сторону, а я по другую, и с самым спокойным видом,
как будто
совсем не замечая ее, начинали между собой самый неблагопристойный разговор.
Сестра была блондинка, светлая блондинка,
совсем не в мать и не в отца волосами; но глаза, овал лица были почти
как у матери.
Как это ни аристократично, но я все-таки больше люблю женщину
совсем не работающую.
Я содрогнулся внутри себя. Конечно, все это была случайность: он ничего не знал и говорил
совсем не о том, хоть и помянул Ротшильда; но
как он мог так верно определить мои чувства: порвать с ними и удалиться? Он все предугадал и наперед хотел засалить своим цинизмом трагизм факта. Что злился он ужасно, в том не было никакого сомнения.
Вы удивительно успели постареть и подурнеть в эти девять лет, уж простите эту откровенность; впрочем, вам и тогда было уже лет тридцать семь, но я на вас даже загляделся:
какие у вас были удивительные волосы, почти
совсем черные, с глянцевитым блеском, без малейшей сединки; усы и бакены ювелирской отделки — иначе не умею выразиться; лицо матово-бледное, не такое болезненно бледное,
как теперь, а вот
как теперь у дочери вашей, Анны Андреевны, которую я имел честь давеча видеть; горящие и темные глаза и сверкающие зубы, особенно когда вы смеялись.
Зато есть у меня в Петербурге и несколько мест счастливых, то есть таких, где я почему-нибудь бывал когда-нибудь счастлив, — и что же, я берегу эти места и не захожу в них
как можно дольше нарочно, чтобы потом, когда буду уже
совсем один и несчастлив, зайти погрустить и припомнить.
Скоро мне наскучило и ухо привыкло, так что я хоть и продолжал слушать, но механически, а иногда и
совсем забывая, что слушаю,
как вдруг произошло что-то чрезвычайное, точно
как бы кто-то соскочил со стула обеими ногами или вдруг вскочил с места и затопал; затем раздался стон и вдруг крик, даже и не крик, а визг, животный, озлобленный и которому уже все равно, услышат чужие или нет.
— Эх, ce petit espion. Во-первых, вовсе и не espion, потому что это я, я его настояла к князю поместить, а то он в Москве помешался бы или помер с голоду, — вот
как его аттестовали оттуда; и главное, этот грубый мальчишка даже
совсем дурачок, где ему быть шпионом?
Про письмо же, с которым я приходил к нему давеча просить совета, я
совсем умолчал; а давешнее посещение мое объяснил
как простой визит.
Но, уезжая в Париж, князь
совсем не знал, в
каком положении оставил свою жертву, не знал до самого конца, до своего возвращения.
Наконец я задремал и
совсем заснул. Помню лишь сквозь сон,
как Васин, кончив занятие, аккуратно убрался и, пристально посмотрев на мой диван, разделся и потушил свечу. Был первый час пополуночи.
Как услыхала она про Версилова, так на него и накинулась, в исступлении вся, говорит-говорит, смотрю я на нее и дивлюсь: ни с кем она, молчаливая такая, так не говорит, а тут еще с незнакомым
совсем человеком?
Он не договорил и очень неприятно поморщился. Часу в седьмом он опять уехал; он все хлопотал. Я остался наконец один-одинехонек. Уже рассвело. Голова у меня слегка кружилась. Мне мерещился Версилов: рассказ этой дамы выдвигал его
совсем в другом свете. Чтоб удобнее обдумать, я прилег на постель Васина так,
как был, одетый и в сапогах, на минутку,
совсем без намерения спать — и вдруг заснул, даже не помню,
как и случилось. Я проспал почти четыре часа; никто-то не разбудил меня.
— Тут ровно никакого и нет юмора, — заметил наконец Версилов, — выражение, конечно, неподходящее,
совсем не того тона, и действительно могло зародиться в гимназическом или там каком-нибудь условно товарищеском,
как ты сказал, языке али из фельетонов каких-нибудь, но покойница употребляла его в этой ужасной записке совершенно простодушно и серьезно.
К тому же
как нарочно и все способствовало: я необыкновенно скоро напал на случай и нашел квартиру
совсем подходящую; про квартиру эту потом, а теперь окончу о главном.
То есть я говорю красивый,
как и все про него точно так же говорили, но что-то было в этом молодом и красивом лице не
совсем привлекательное.
Они оставались там минут десять
совсем не слышно и вдруг громко заговорили. Заговорили оба, но князь вдруг закричал,
как бы в сильном раздражении, доходившем до бешенства. Он иногда бывал очень вспыльчив, так что даже я спускал ему. Но в эту самую минуту вошел лакей с докладом; я указал ему на их комнату, и там мигом все затихло. Князь быстро вышел с озабоченным лицом, но с улыбкой; лакей побежал, и через полминуты вошел к князю гость.
— А кстати,
как недавно еще вы выражались о Катерине Николавне
совсем враждебно.
— Ты не знаешь, Лиза, я хоть с ним давеча и поссорился, — если уж тебе пересказывали, — но, ей-Богу, я люблю его искренно и желаю ему тут удачи. Мы давеча помирились. Когда мы счастливы, мы так добры… Видишь, в нем много прекрасных наклонностей… и гуманность есть… Зачатки по крайней мере… а у такой твердой и умной девушки в руках,
как Версилова, он
совсем бы выровнялся и стал бы счастлив. Жаль, что некогда… да проедем вместе немного, я бы тебе сообщил кое-что…
Теперь я боюсь и рассказывать. Все это было давно; но все это и теперь для меня
как мираж.
Как могла бы такая женщина назначить свидание такому гнусному тогдашнему мальчишке,
каким был я? — вот что было с первого взгляда! Когда я, оставив Лизу, помчался и у меня застучало сердце, я прямо подумал, что я сошел с ума: идея о назначенном свидании показалась мне вдруг такою яркою нелепостью, что не было возможности верить. И что же, я
совсем не сомневался; даже так: чем ярче казалась нелепость, тем пуще я верил.
— Это еще
совсем не решено, — проговорила она,
как бы испугавшись чего-то, в смущении.
— Лиза, милая, я вижу только, что я тут ничего не знаю, но зато теперь только узнал,
как тебя люблю. Одного только не понимаю, Лиза; все мне тут ясно, одного только
совсем не пойму: за что ты его полюбила?
Как ты могла такого полюбить? Вот вопрос!
— Потом я, может быть, вам сообщу подробнее об этой нашей встрече, но теперь нахожу нужным предупредить вас, — загадочно проговорил Васин, — что он показался мне тогда
как бы в ненормальном состоянии духа и… ума даже. Впрочем, я и еще имел один визит, — вдруг улыбнулся он, — сейчас перед вами, и тоже принужден был заключить об не
совсем нормальном состоянии посетителя.
Кровь ударила мне опять в лицо: я вдруг
как бы что-то понял
совсем уже новое; я глядел на нее вопросительно изо всех сил.
Господи,
как это так вдруг
совсем новый мир начался!
Но мама поблагодарила и чашку не взяла:
как узнал я после, она
совсем тогда не пила кофею, производившего у ней сердцебиение.
Покажись ты мне хоть разочек теперь, приснись ты мне хоть во сне только, чтоб только я сказал тебе,
как люблю тебя, только чтоб обнять мне тебя и поцеловать твои синенькие глазки, сказать тебе, что я
совсем тебя уж теперь не стыжусь, и что я тебя и тогда любил, и что сердце мое ныло тогда, а я только сидел
как лакей.
Горячий стакан явился, я выхлебнул его с жадностью, и он оживил меня тотчас же; я опять залепетал; я полулежал в углу на диване и все говорил, — я захлебывался говоря, — но что именно и
как я рассказывал, опять-таки
совсем почти не помню; мгновениями и даже целыми промежутками
совсем забыл.
Идея, то есть чувство, состояла опять лишь в том (
как и тысячу раз прежде), чтоб уйти от них
совсем, но уже непременно уйти, а не так,
как прежде, когда я тысячу раз задавал себе эту же тему и все не мог исполнить.
Я долго терпел, но наконец вдруг прорвался и заявил ему при всех наших, что он напрасно таскается, что я вылечусь
совсем без него, что он, имея вид реалиста, сам весь исполнен одних предрассудков и не понимает, что медицина еще никогда никого не вылечила; что, наконец, по всей вероятности, он грубо необразован, «
как и все теперь у нас техники и специалисты, которые в последнее время так подняли у нас нос».
Про маму же с Лизой мне давно уже стало известно, что они обе (для моего же спокойствия, думал я) перебрались наверх, в бывший мой «гроб», и даже подумал раз про себя: «
Как это могли они там вдвоем поместиться?» И вдруг теперь оказывается, что в ихней прежней комнате живет какой-то человек и что человек этот —
совсем не Версилов.
То, что я там увидел, сбило меня
совсем с толку; я никак не предполагал ничего подобного и остановился
как вкопанный на пороге.
—
Как это вас здесь
совсем не слышно? — перебил я. Он посмотрел на меня,
как бы что-то соображая.
Но у Макара Ивановича я,
совсем не ожидая того, застал людей — маму и доктора. Так
как я почему-то непременно представил себе, идя, что застану старика одного,
как и вчера, то и остановился на пороге в тупом недоумении. Но не успел я нахмуриться,
как тотчас же подошел и Версилов, а за ним вдруг и Лиза… Все, значит, собрались зачем-то у Макара Ивановича и «
как раз когда не надо»!
Я сидел и слушал краем уха; они говорили и смеялись, а у меня в голове была Настасья Егоровна с ее известиями, и я не мог от нее отмахнуться; мне все представлялось,
как она сидит и смотрит, осторожно встает и заглядывает в другую комнату. Наконец они все вдруг рассмеялись: Татьяна Павловна,
совсем не знаю по
какому поводу, вдруг назвала доктора безбожником: «Ну уж все вы, докторишки, — безбожники!..»
— Безбожника человека, — сосредоточенно продолжал старик, — я, может, и теперь побоюсь; только вот что, друг Александр Семенович: безбожника-то я
совсем не стречал ни разу, а стречал заместо его суетливого — вот
как лучше объявить его надо.
— Непременно есть и «должны быть они»! — вырвалось у меня неудержимо и с жаром, не знаю почему; но меня увлек тон Версилова и пленила
как бы какая-то идея в слове «должны быть они». Разговор этот был для меня
совсем неожиданностью. Но в эту минуту вдруг случилось нечто тоже
совсем неожиданное.
Но он простоял недолго, не успел и проговорить,
как вдруг костыль его, на который он упирался всею тяжестью тела, как-то скользнул по ковру, и так
как «ноженьки» почти
совсем не держали его, то и грохнулся он со всей высоты на пол.
В суде адвокат
совсем уже было его оправдал — нет улик, да и только,
как вдруг тот слушал-слушал, да вдруг встал и перервал адвоката: «Нет, ты постой говорить», да все и рассказал, «до последней соринки»; повинился во всем, с плачем и с раскаяньем.
И ежели вмале мне угодит, то достаточный капитал ему отпишу; а
совсем ежели угодит, то и всего состояния нашего могу его, по смерти, преемником утвердить, равно
как родного бы сына, с тем, однако, чтобы ваша милость, окромя великих праздников, в дом не жаловали.
— Я не то чтоб такого Трифона,
как ты, я и первейшего живописца из Москвы могу выписать, али хоша бы из самого Лондона, да ты его лик помнишь. Если выйдет не схож али мало схож, то дам тебе всего пятьдесят рублей, а если выйдет
совсем похож, то дам двести рублей. Помни, глазки голубенькие… Да чтобы самая-самая большая картина вышла.
— Андрей Петрович, — схватил я его за руку, не подумав и почти в вдохновении,
как часто со мною случается (дело было почти в темноте), — Андрей Петрович, я молчал, — ведь вы видели это, — я все молчал до сих пор, знаете для чего? Для того, чтоб избегнуть ваших тайн. Я прямо положил их не знать никогда. Я — трус, я боюсь, что ваши тайны вырвут вас из моего сердца уже
совсем, а я не хочу этого. А коли так, то зачем бы и вам знать мои секреты? Пусть бы и вам все равно, куда бы я ни пошел! Не так ли?
Ты знаешь, этот старый князь к тебе
совсем расположен; ты чрез его покровительство знаешь
какие связи можешь завязать; а что до того, что у тебя нет фамилии, так нынче этого ничего не надо: раз ты тяпнешь деньги — и пойдешь, и пойдешь, и чрез десять лет будешь таким миллионером, что вся Россия затрещит, так
какое тебе тогда надо имя?
И, знаешь, Ламберт, ты не
совсем такой мерзкий,
как кажешься, ты — простой.
Мы вышли из лавки, и Ламберт меня поддерживал, слегка обнявши рукой. Вдруг я посмотрел на него и увидел почти то же самое выражение его пристального, разглядывающего, страшно внимательного и в высшей степени трезвого взгляда,
как и тогда, в то утро, когда я замерзал и когда он вел меня, точно так же обняв рукой, к извозчику и вслушивался, и ушами и глазами, в мой бессвязный лепет. У пьянеющих людей, но еще не опьяневших
совсем, бывают вдруг мгновения самого полного отрезвления.
Я начал было плакать, не знаю с чего; не помню,
как она усадила меня подле себя, помню только, в бесценном воспоминании моем,
как мы сидели рядом, рука в руку, и стремительно разговаривали: она расспрашивала про старика и про смерть его, а я ей об нем рассказывал — так что можно было подумать, что я плакал о Макаре Ивановиче, тогда
как это было бы верх нелепости; и я знаю, что она ни за что бы не могла предположить во мне такой
совсем уж малолетней пошлости.